один – с поправкой на персону. Медик был уверен, что это он.
И еще: не надо быть телепатом Мессингом, чтобы понять, что Симак считает чушью, глупостью и личным оскорблением труд под руководством лица никчемного пола.
Не война! И без юбок есть кому командовать.
Да уж, глупости свойственны и умнейшим людям. Так ведь и остальные никчемы, почитающие себя операми, считают себя ущемленными. Вот и теперь подошел один, бывший разведчик Яковлев, спросил с претензией и пренебрежением:
– Что нам тут искать-то?
Тут бы устроить выволочку (все-таки она руководство), но гордости у Введенской ни на грош. Она лишь кротко уточнила:
– Следы, товарищ Яковлев.
– Здесь?
Введенская, изображая беспокойство, огляделась:
– Что, места не по нраву? Зря, вполне годные, уединенные места, тропа неоживленная, да и преступление не сказать, что очень уж обычное.
– Темно, – заметил тот снисходительно, как недоумку.
– О, и вы заметили? – похвалила Введенская. – Отлично. Теперь берите ноги в руки – и работайте. Ищите.
– Что искать-то? – снова спросил Яковлев.
«Так они до утра будут логические эллипсы строить», – решил Симак и прервал разговор:
– Ваньку не валяйте. Все, что сумеете найти. Вещи, следы борьбы, крови, иных биологических жидкостей. Доступно для понимания или расшифровать?
– Есть!
Молодняк рассредоточился по территории, бродил по зарослям, светя фонарями.
Введенская от чистого сердца поблагодарила, при этом что-то такое построила на своей физиономии, что сердце Симака смягчилось: «Ничего девица». Но он тут же опомнился: «И все равно лисья морда. Скажите пожалуйста, какая глупенькая-беззащитная».
Поговаривают, что опыта у нее выше крыши, чуть не бывший важняк. Наверное, врут. Но доподлинно известно, что в главк она просочилась по рекомендации одноглазого Сорокина. Симак капитана уважал, но не переносил ничего, похожего на блат. И потому спросил ворчливо-насмешливо:
– Ну-с, товарищ лейтенант, а от меня что потребуется? Где труп?
Она, глянув на часы, вежливо сообщила:
– По времени уже в морге.
– Труп в морге, а я-то тут. И повторяю вопрос: что мне тут делать?
– Борис Ефимович, мы с вами осмотрим место преступления, после чего вы уже один отправитесь в морг, где вас ждет труп.
Вот и повод прицепиться и вскипеть.
– Сначала шарить по темени в поисках невесть чего, а потом дуть в морг?
– Именно.
– На своих двоих?
– Что вы. Наш роскошный автобус в полном вашем распоряжении.
«Нет, все-таки деваха с мозгами. Имеются также характер и чувство юмора. Работаем». Лишь из чистого упрямства Симак продолжил придираться:
– Эксплуатируете?
Введенская глянула небольшими зелено-прозрачными глазками, умудрилась увеличить их в два раза так, что стала походить не на лисицу, а на обиженного ягненка, к тому же ведомого на заклание.
– Как же иначе, Борис Ефимович? На кого мне положиться, если не на вас?
Симак понял, что проиграл. Она к тому же усугубила с женской обидой:
– А ведь Анастасия-эксперт с таким восторгом о вас отзывается. Вот это мастер, говорит. Все, что знаю, говорит, его заслуга. Ни один учебник, ни один профессор с ним, с вами то есть, не сравнится.
Борис Ефимович смирился. Странно и несправедливо помогать одной девице и чураться другой лишь потому, что последняя сейчас начальник. Тем более что это все равно ненадолго, пока Волин не вернется.
– Занимались бы вы своими делами, женскими, – проворчал он для порядка.
– Какими же?
– Рожали бы ребятишек, бумажки перебирали, дебет-кредит. Умеете?
– Умею.
– Ну так вот. Или в детской комнате милиции.
Показалось или она вздохнула?
– Я место не выбирала. Куда пустили – туда и пошла.
– Вот и шли бы, Екатерина… как там вас по батюшке?
– Сергеевна.
– …Шли бы, Екатерина Сергеевна, замуж, что ли. – И Симак улыбнулся, как бы смягчая грубость.
Умная Катя не обиделась:
– А я замужем.
– О как. Что ж, супруг не против вашей работы?
– Против.
«Все, – понял медик, – нашла коса на камень. Как доводить человека, который не желает обижаться, лишь глазками хлопает и улыбается, зубов не показывая?»
– Поработаем, Борис Ефимович? Вы с вашим опытом сделаете ценные открытия…
– А вы чем будете заниматься?
– Помогать.
– Ох. Ладно, пошли.
Симак в шутку предложил руку кренделем, Введенская мило заметила, что ползать будет неудобно. Поползали. Добросовестно пошарили. Разумеется, осмотр в темноте и им, опытным, ничего нового не дал. Борис Ефимович, разгибаясь и отряхивая коленки, констатировал:
– Это вторая?
Введенская сказала «угу». Симак продолжил:
– Единство Чертова места и модус операнди[3].
– Да.
– Почерк тот же. Девочка, поза, растрепанные волосы, выколотые глаза, разрезанный рот, без платья. Не хватает разве цветочков, которые гаденыш любит подкладывать. Как их бишь, вечно забываю.
– Цикорий.
– Вот-вот. Васильки. Тут я вам больше не нужен? Я в морг? Надо же бросить взгляд.
– Конечно.
«Смотрите-ка, мыслит, аж дым из ушей. Даже не слышит, что я говорю. О чем так мозгами скрипеть, исходников-то никаких».
– Автобус вам обратно прислать или сами доберетесь?
– Да, Борис Ефимович, обратно пришлите…
«Командовать у нее получается неважно. Хотя это скорее плюс». И, подумав так, Борис Ефимович пообещал:
– Слушаюсь.
– Я вас на Петровке подожду.
– Муж не заревнует?
– Увы.
«Невыносимая баба», – решил медик и умчался на оперативном автобусе.
Введенская принялась составлять схему, что было непросто. Как верно заметил салага-опер Яковлев, темно. У нее, некурящей, спичек нет, а фонарик впопыхах схватила неподходящий, типа «жучок». Требуется добывать электричество – а чем? Зубами неловко, руки нужны обе. Выходит, зря подчиненных расшугала, даже посветить некому.
Катерина, отмечая ориентиры, думала о том, что душегуб мало того что наглый и хладнокровный, еще и имеет склонность к театрализации. Одинокая лавочка под вековым дубом, Чертов пруд.
Ведь куда проще встретить подходящую жертву у центрального входа в парк, или на площади Трех вокзалов, или вывести с платформы, а он крутится тут. А ведь тут только завсегдатаи ходят, и каждая новая персона – как прыщ на ровном месте, обязательно попадется на глаза.
«Но ведь не попадается, чертов невидимка…»
Введенская, как и все москвичи, очень любила этот парк, где хорошо в любое время дня и ночи. Вот и сейчас меж деревьев стелется прохладный туман, покрикивают сумеречные птахи, шуршат ежи в траве, над головой – зеленый шатер, под которым и прокуренные голоса звучат нежными флейтами.
Когда война кончилась, парк снова открыли, на центральных просеках и аллеях стало многолюдно, а тут снова слонялись парочки. На песочке загорают, собирают цветы, говорят только о хорошем. Держась за руки, смотрят на звезды на мирном небе, бродят в блаженном забытьи среди дерев, в своем личном рае.
И вот стараниями одного негодяя рай этот испоганен.
Может, через год-два на этом же месте более везучий пацаненок решится
