Читаем без скачивания Сборщик клубники - Моника Фет

— Ну нет, — Мерли положила в рот помидор, — Гил, к примеру, был вполне в моем вкусе.

Я рассмеялась.

— Думаешь, я не безнадежна? — подмигнула мне она.

— Думаю, нет!

Гил был слишком тонкой натурой для Каро, не говоря уже о Мерли. Мне он очень нравился в том смысле, что я всегда мечтала иметь такого брата. Жаль было думать о нем в прошедшем времени.

Закипела вода. Я чересчур поспешно открыла пачку спагетти, и они веером высыпались на разделочный стол.

— Он был особенный, — сказала я, собирая со стола спагетти, — в отличие от других ее приятелей, что здесь появлялись.

Мерли, занятая приготовлением салата, задумчиво обернулась ко мне:

— Понимаешь… это убийство. Оно не дает мне покоя. Я знала эту девчонку. Нет, не то чтобы знала, но иногда мы с ней сталкивались — то в клубе, то в пиццерии… Она всегда улыбалась. Просто не верится, что она умерла.

Этот случай и вправду произвел на Мерли сильное впечатление, и она не впервые заводила такие разговоры.

Спагетти пора было вынимать. Было что-то кощунственное в разговорах о погибшей девушке во время приготовления ужина.

— Салат готов?

Жизнь есть жизнь. Одна девушка умирает, а другие глотают слюни в предвкушении ужина — и все мы пытаемся приспособиться к этим противоречиям.

Несколько минут спустя мы уже сидели за столом.

— Представь себе, — говорила Мерли, — ты ему доверяешь, а он приходит и убивает тебя.

Полиция успела выяснить, что в ту ночь девушка заезжала в ночной клуб. Она управляла машиной своего отца. Возможно, она сама пригласила убийцу в машину. Может быть, он был ее знакомым или случайным попутчиком, который попросился к ней в машину.

— Это ужасно, — сказала я, ковыряя вилкой спагетти и понимая, что аппетит пропал безвозвратно.

— А ты? О чем бы ты думала в свои последние секунды? — Вилка Мерли рисовала узоры из кетчупа на краю тарелки. — Зная, что сейчас умрешь?

— В кино показывают, как у жертвы несчастного случая перед глазами за считаные секунды проходит вся ее жизнь. Может быть, здесь тоже так?

— Нет, — покачала головой Мерли, — мне кажется, что невозможно ни о чем думать из-за страха. Если только молиться.

— Да ну?

— А что еще остается?

— Хватит, Мерли. Я не хочу больше это обсуждать.

— То есть ты предпочитаешь прятать голову в песок?

— Нет. Но я не хочу все вечера напролет представлять себе убитых девушек.

— Ладно, уговорила. — Мерли погрузилась в молчание до конца ужина.

— Ты заметила, что Каро опять стала резать вены? — спросила я, когда мы пили эспрессо.

Мерли кивнула.

— Наверное, новый бойфренд довел.

— Надо как-нибудь его подкараулить, если он сам не покажется.

— Ага, ночью у туалета, — усмехнулась Мерли. — Нет уж, я лучше подожду, пока Каро сделает первый шаг.

И будто по сигналу открылась и закрылась входная дверь. Каро вошла в кухню, плюхнулась на стул и оглядела наши тарелки.

— Осталось что-нибудь? — поинтересовалась она, глядя на нас с надеждой и улыбаясь. — Есть хочу, умираю.

Такой счастливой мы никогда ее не видели. За ночь она словно стала другим человеком. И она проголодалась! Наверное, мы были несправедливы к ее новому парню, раз общение с ним шло ей на пользу.

— Ну конечно осталось! — сказала я, а Мерли уже доставала из шкафа тарелку.

Коллеги с севера встретили Берта приветливо. Они ознакомили его со всеми имевшимися у них материалами по убийствам двух девушек, сняли для него копии показаний и заключения экспертов, свозили туда, где были найдены тела. Само собой разумеется, что они готовы были обсуждать с ним все что угодно. Об этих убийствах, произошедших двенадцать и четырнадцать месяцев назад, все уже успели позабыть. Особенно газетчики. Следствие по обоим зашло в тупик.

На обратном пути Берт, конечно, размышлял о том, мог ли один человек совершить все три убийства, иными словами, прослеживается ли здесь модель деятельности серийного убийцы. Обстоятельства во всех трех случаях были схожи. Очевидно, преступником двигали одни и те же мотивы. Возможно, они имели дело с весьма хитрым извращенцем, который не только не оставлял следов, но действовал вопреки статистике, согласно которой временные промежутки между убийствами должны сокращаться.

Жертвы были молоды — семнадцать, двадцать и восемнадцать лет. Блондинки с длинными волосами. Волосы у всех были срезаны, а также похищены нашейные украшения. Все погибли от ножевых ран. Каждую семь раз ударили ножом, что походило на какой-то злодейский ритуал. Посмертные фотографии запечатлели выражение крайнего изумления, застывшее на лицах убитых.

С самого начала расследования у Берта формировалось эмоциональное отношение к преступнику. Этот злодей, в отличие от прочих, определенно наводил на него ужас. Зловещая тень, опасность, таящаяся в каждом темном углу. Это было что-то новенькое. Ранее ни одному убийце не удавалось вызвать в нем страх.

Каждое убийство было ужасным, но серийные убийства — в сто раз ужаснее. Берт впервые столкнулся с делом такого рода. Он, конечно, изучал их, но надеялся, что на практике ему не придется узнать, что это такое. Он мог понять, если не простить, многих убийц. Ему доводилось расследовать преступления, совершенные на почве ревности, жадности, зависти, мести или желания скрыть другое преступление. Убийцы-насильники тоже проходили через его руки. Но серийный убийца был чем-то потусторонним. Берт не мог представить себе образ его мыслей, а именно это ему и предстояло делать в течение следующих нескольких недель. Он должен был проникнуть под кожу серийного убийцы, чтобы изловить его. Ему пришло в голову, что этот случай изменит его самого. Наверное, он станет более жестким и агрессивным.

Доехав до следующей стоянки, он вышел из машины, чтобы проветриться и размять ноги. Сразу за стоянкой начинался лес. Берт, сунув руки в карманы, погрузился в тенистый сумрак. Запах прелых листьев и поле рядом с лесом навевали воспоминания из детства. Берт родился на севере. Детство его прошло без радости, среди темноты и ненависти. Он не любил сюда возвращаться. Здесь он находился в состоянии постоянного напряжения. Руки в карманах пиджака судорожно сжимались в кулаки. Пошел дождь. Лицо его было мокро, но не от дождя, а от слез. Берт быстро пошел обратно.

Он терпеть не мог быть в поле в дождливую погоду. Несмотря на дождевик, одежда противно отсырела и отяжелела. Солома в междурядьях защищала обувь, не позволяя грязи налипать на подошвы, но руки мгновенно покрывались склизкой жижей. Другие тоже были не рады. Все приуныли. Никто не смеялся, не отпускал шуток. Работали тихо, сосредоточенно, надеясь, что не заявится хозяин. В дождь ягоды теряли аромат и даже цвет тускнел. Не иначе клубника была любимым лакомством бога солнца в Древней Греции, думал Натаниел.

Но как бы там ни было, работа приносила кое-какие деньги и нравилась ему больше, чем если бы он сидел за столом где-нибудь в офисе. Он любил движение. Он и думать мог лишь на ходу. Ветер в поле хорошо прочищал мозги.

Труд — это пот, как говаривал его покойный дедушка. Эта поговорка крепко врезалась в память Натаниела. При помощи таких аксиом старик объяснял себе и другим устройство мироздания, и это было едва ли не все, что он говорил. Натаниел в жизни не встречал подобных молчунов. Разговаривали дедовы руки. И ремень. А если ремня не было, то палка, деревянная ложка, вешалка или тяжелая цепь из мастерской — в ход шло все, что ближе лежало.

Всякий раз Натаниел давал себе слово не плакать, но всякий раз нарушал его, заливаясь горькими беспомощными слезами. А старик от этого лишь пуще свирепел. Но хуже боли было унижение. Натаниел до сих пор чувствовал во рту его вкус. Бабка не вмешивалась. Она безропотно принимала все, что ни делал ее муж, поскольку верила в его добродетель. А добродетель, как учила церковь, часто шла рука об руку с суровостью и даже жестокостью.

Обычно для наказания Натаниел должен был следовать за дедом в амбар позади дома. Амбар будто нарочно был поставлен на отшибе, чтобы никто не услышал, что там происходит.

Натаниел часто думал, знает ли бабка. Он все пытался прочитать это у нее в глазах, но она была женщиной внешне бесстрастной, сдержанной.

Труд — это пот. Порядок — половина успеха в жизни. Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Миром правит неблагодарность. Не выучишь сейчас — не выучишь никогда.

Из дедовых принципов можно было составить энциклопедию. Он не просто произносил их, он ожидал, что Натаниел станет им следовать. Иначе дед снимал ремень.

Яблоко от яблони…

Было больно.

— Получай!

Еще больнее.

Кожаный ремень жег кожу.

— Я не позволю тебе нас позорить!

Потом Натаниел долго лежал в пыльном сумраке сарая. Лео, их пес, в страхе забившийся в угол, выползал, лизал ему лицо и ложился рядом. Они лежали так часами, и никто не приходил поинтересоваться, что с ними. Лео тоже частенько пинали и били. У обоих была собачья жизнь.