делает тебя виноватым независимо от того, как ты себя ведешь.
Она прислонилась к стене, устраиваясь насколько можно удобнее в ожидании ремонтника.
– Я горжусь этой чертовой штуковиной, Купер. Наверное, это очевидно. И, конечно же, отвечала на одни и те же вопросы столько раз, что это вгоняет меня в скуку. Но тебе, поскольку ты предоставил мне убежище в неприятный момент, я расскажу все, что ты захочешь узнать.
– Он действительно золотой?
– Чистое золото, двадцать четыре карата.
– Полагаю, из-за этого и появилось твое прозвище.
Она поняла не сразу, но через секунду ее лицо прояснилось.
– Туше. Мне это прозвище нравится не больше, чем тебе – твое. И оно не более правильное, чем твое. Поначалу Золотой Цыганкой была не я, а протез. Так называлась эта модель. Но до сих пор она изготовлена только в одном экземпляре, и вскоре это название прилипло ко мне. Я это не поощряла.
Купер понял ее очень даже хорошо.
Он задал еще несколько вопросов. Очень скоро объяснения стали для него слишком техническими. Он был удивлен, что она так много об этом знает. Ее знания ограничивались математикой полей с регулируемой деформацией, но это было ее единственное ограничение. Именно ПРД делали существование Пузыря возможным, потому что их можно было настроить в резонанс с конкретными молекулярными или атомными структурами. Поля Пузыря были настроены так, чтобы отталкивать или притягивать молекулы воды, в то время как поля, генерируемые протезом Гэллоуэй, воздействовали на атомы золота, и только на них. Далее она рассказала гораздо больше, чем он смог усвоить, о том, как эти поля генерируются в ядре протеза, а потом формируются волноводами, скрытыми в ее украшениях, и деформируются («Физические термины обычно не элегантны», – извинилась она.), подчиняясь диктату нанокомпьютеров, распределенных по всей аппаратуре, и управляясь процессом, который она назвала «дополненной холиститопологией с нейронной обратной связью».
– А если простыми словами… – взмолился он.
– …то я думаю о нажатии среднего вентиля, музыка звучит непрерывно и приходит сюда. – Она вытянула руку и согнула средний палец. – Ты зарыдаешь, если узнаешь, сколько решений должно принять ядро, чтобы совершить это простое движение.
– С другой стороны, – сказал он и затараторил, вспомнив, что случилось с другой ее рукой, – в моем мозге тоже происходят сложные процессы, когда я делаю то же самое, но мне не нужно их программировать. Это делается за меня. Разве это не почти так же, как у тебя?
– Почти. Но не совсем. Если бы для тебя сделали такой же протез и подключили тебя к нему, ты бы много дергался. Через пару недель ты бы очень неплохо играл в ладушки. Но через год ты бы даже не думал об этом. Мозг самообучается. Что есть упрощенный способ сказать, что ты шесть или семь месяцев будешь бороться днем и ночью с тем, что ощущается как совершенно неестественное, и в конечном итоге научишься это делать. А затем поймешь, что научиться танцевать чечетку на лезвии бритвы станет пустяковой задачей.
– Ты сказала, что тебе задавали все мыслимые вопросы. Какой был самым неприятным?
– Господи, да ты совсем бесстыжий? Тут и думать нечего. «Как вы получили такую травму?». Отвечаю на вопрос, который ты так хитроумно не задал: я сломала свою дурацкую шею, когда я и мой дельтаплан поспорили с деревом. Дерево победило. Через много лет я вернулась и срубила то дерево, что, возможно, было самым дурацким поступком в моей жизни, не считая того, что произошло сегодня. – Она посмотрела на него и приподняла бровь. – Ты разве не собираешься спросить меня об этом?
Купер пожал плечами.
– Самое смешное, я хочу, чтобы ты спросил. Потому что это связано с тем, что у нас было вчера, и именно про это я пришла сюда с тобой поговорить.
– Так говори, – предложил он, гадая, что она может на эту тему сказать, кроме того факта, что это было отвратительно и унизительно для любого из них.
– Это был худший сексуальный опыт в моей жизни. И твоей вины в этом ноль. Пожалуйста, не перебивай. Есть то, о чем ты не знаешь.
Я понимаю, что ты невысокого мнения о моей профессии – я действительно не хочу, чтобы ты меня прерывал, иначе я никогда не договорю. Если ты с чем-то не согласен, можешь сказать потом, когда я закончу.
Ты был бы весьма странным спасателем, если бы оказался фанатом транс-записей или если бы не испытывал превосходства над теми, кто их покупает. Ты молод, достаточно хорошо образован и ясно излагаешь свои мысли, у тебя хорошее тело и привлекательное лицо, а противоположный пол тебя не пугает и не лишает уверенности. Ты находишься на краю всех демографических кривых распределения. Ты не моя аудитория, а люди, которые не относятся к моей аудитории, склонны смотреть на нее сверху вниз, а обычно и на меня, и на мне подобных тоже. И я их не виню. Я и мне подобные взяли то, что могло бы стать великим видом искусства, и превратили его в явление настолько спекулятивное, что от него тошнит даже Голливуд и Шестую авеню.
Ты не хуже меня знаешь, что сейчас взрослеет очень много людей, которые не узнают честную, настоящую, родившуюся внутри них эмоцию, даже если она даст им пинка в зад. Если у них отнять трансеры, то они практически станут зомби.
Я долгое время льстила себя тем, что я немного лучше, чем индустрия в целом. Есть некоторые сделанные мной записи, которые меня в этом поддержат. Вещи, на которые я поставила и которые пытаются быть сложнее, чем того диктует НОЗ. Не те записи, которыми я зарабатываю на хлеб с маслом. Они такие же примитивные, как и худшие туристические путеводители, написанные по заказу. Но я пыталась уподобиться работникам в других художественных «потогонках» прошлого. Тем немногим, кто сумел выдать результат с определенным качеством, как некоторые режиссеры голливудских вестернов, от которых никогда не ждали чего-то большего, чем роль любимцев публики, и которые все же сняли произведения искусства. Или горстка телевизионных продюсеров, которые… но их имена тебе ничего не говорят, верно? Извини, я не собиралась читать тебе лекции. Просто я это исследовала – роль искусства в массовой культуре.
У всех этих старых форм искусства был андерграунд, альтернативная версия – независимые личности, которые пробивались вперед без финансирования и выдавали результаты переменного качества, но с определенным видением, каким бы странным оно ни было. Транс-записи дороже фильмов или телевидения, но и там есть андерграунд. Просто он существует настолько глубоко, что практически никогда
