об одном и том же, вариации «восхваления дружбы», классического топоса истории философии и литературы. Раз за разом авторы объясняют, как важна дружба для хорошей жизни, счастья и психического здоровья, и неустанно рисуют наиболее трогательные сцены таких сердечных отношений.
Есть в этой похвале нечто неуловимо приторное, не в последнюю очередь потому, что вся она сводится к вариациям на тему идеала дружбы, ставшего общим местом и отражающим «каталог старомодных добродетелей», среди которых есть «лояльность, правдивость, верность», но также «деликатность, уважение, дистанция, независимость, такт, вкус (каталог можно расширить)»[37]. Самой дружбе при этом обычно отводится роль терапевтического deus ex machina, решающего любого рода жизненные проблемы, роль быстрого и легкого утешительного приза для тех, кто остается один, когда обрываются все канаты жизни и любви. Роль «счастьезаменителя».
Почему мы возвращаемся к этому классическому топосу восхваления дружеских отношений именно сегодня, когда принципиальное неравенство в обществе проявляется со все большей очевидностью, когда на эпохе лежит печать контингентности, зыбкости жизненных моделей и страха перед будущим, когда межличностные связи кажутся как никогда хрупкими? Можно ли трактовать эту новую хвалебную песнь как одну из граней жестокого оптимизма, описанного Лорен Берлант, или как форму своего рода магического мышления? Может, дружба – одна из тех соломинок, за которые мы цепляемся, в то время как вокруг рушится мир?
Большинство перечисленных книг продолжают писать долгую культурную историю философской идеализации форм дружбы, восходящую еще к Древней Греции. Практически все великие философы Античности оставили учения о дружбе – от Платона, Аристотеля и Эпикура до Цицерона, Сенеки и Плутарха. Для них дружба была частью истинной эвдемонии, счастливой жизни, главного проекта философии[38]. Не случайно, что philia, древнегреческое обозначение дружбы, уже содержится в слове «философия»[39]. Как отмечают Жиль Делёз и Феликс Гваттари, именно идея дружбы обеспечивала диалогический характер мышления. Она служила основой философской конкуренции и в принципе создавала возможность взаимодействия с соперником[40].
В этом отношении особенно выделяются восьмая и девятая книги «Никомаховой этики» Аристотеля: читая подобные памятники человеческой цивилизации, забываешь, что они написаны, как в этом случае, в IV веке до н. э., – настолько они актуальны для нашей современной культуры. Аристотель описал дружбу как один из величайших даров и высших благ жизни, но, по большому счету, скрыл сложные и темные стороны этой формы отношений[41]. Философ Александр Нехамас поясняет, что таким образом Аристотель основал, так сказать, философскую традицию. К примеру, он заложил идею о том, что дружба существует, когда благополучие другого человека так же важно для нас, как и собственное, и это благожелание зиждется на взаимности[42]. Он также сформулировал понятие «дружбы к самому себе» или любви к себе, которая представляет собой основное условие дружбы с другими людьми[43] и находит отражение в таких терминах современной психотерапии, как «уверенность в себе», «самоуважение» и «самоценность».
Рассуждая о дружбе, Аристотель опирается на идею тождественности, иногда выражающейся в той ликующей идентификации, которую я испытал на первом университетском семинаре, когда познакомился с будущими друзьями. «Никомахова этика» заложила традицию определять дружбу как отношения между единомышленниками, то есть людьми, которые одинаково воспринимают мир, имеют сопоставимый жизненный опыт, придерживаются похожих политических взглядов, происходят из одной среды и почти не отличаются по психоэмоциональному состоянию. По Аристотелю, истинная дружба основана на «одинаковости и согласии», на том, что мы находим себя в другом и что «друг» – это «второе, отдельное Я»[44].
В конце XVI века Мишель де Монтень выразительно перенес этот идеал дружбы в Новое время. В эссе «О дружбе» – до сих пор одном из самых читаемых и цитируемых текстов на эту тему – он искал подходящую форму, чтобы написать о смерти любимого друга Этьена де Ла Боэти. Он нашел ее, отделив идею дружбы от христианской трансформации, которой она подверглась в Средние века, и вернув идеи любви к Богу и ближнему в отношения между двумя людьми. Именно близкая дружба – вместо исповедальни – становится для него пространством, где ничто не может остаться невысказанным[45].
В некотором смысле Монтень радикализировал аристотелевский аспект равенства в дружбе. Он рассматривал «друга» как «альтер эго», как человека, в котором он себя реализует. Лишь наметившаяся у Аристотеля фантазия о единении воплощается теперь у Монтеня: «В той же дружбе, о которой я здесь говорю, они смешиваются и сливаются в нечто до такой степени единое, что скреплявшие их когда-то швы стираются начисто и они сами больше не в состоянии отыскать их следы»[46]. Этот экстатический идеал дружбы Монтень выражает буквально безмерным языком любви: «Наши души были столь тесно спаяны, они взирали друг на друга с таким пылким чувством и, отдаваясь этому чувству, до того раскрылись одна перед другой, обнажая себя до самого дна, что я не только знал его душу, как свою собственную, но и поверил бы ему во всем, касающемся меня, больше, чем самому себе»[47].
Заимствуя образ у философа Жака Деррида, можно сравнить Аристотеля и Монтеня с двумя мощными историческими землетрясениями, случившимися в осмыслении дружбы[48]. Они сформировали рельеф, по которому мы движемся, пытаясь понимать дружбу и воплощать ее на практике. Неважно, ведут ли эти идеалы к пределу возможного, неважно, обрекают ли они нас на то, что каждая прожитая дружба в сравнении с ними кажется неполноценной.
В знаковой «Политике дружбы» Деррида объясняет, насколько проблематична в философском плане эмфатическая идея равенства, эта «идея друга как другого Я». Большинство классических дискурсов о дружбе направлены на растворение в «Другом», в схожем (и однополом) двойнике, на «гомогенность», «гомофилию» и «сродство, обусловленное общим происхождением и рождением, врожденной общностью»[49].
Классическая концепция дружбы подразумевала, конечно же, лишь дружбу между состоятельными гетеросексуальными и, само собой, белыми мужчинами, – и это не просто историческая сноска. Философское осмысление дружбы, направленное на равенство, представляет собой не только выражение, но и один из оплотов того, что исследовательницы в области философии и психоаналитики, такие как Люс Иригарей, Элен Сиксу и Юлия Кристева, метко называли «фаллогоцентризмом» – пониманием мира, основанным исключительно на гетеросексуальной мужской перспективе. Ни для Аристотеля, ни для Монтеня не существовало дружбы между мужчиной и женщиной или между женщиной и женщиной. Оба считали, что только мужчины высшего сословия обладают достаточными для этого интеллектуальными способностями. Такое убеждение сохранилось и в философии XX века, до сих пор откликаясь в идеях чисто мужской или женской дружбы.
Впрочем, кому, как не им, знать об этом. За 250 лет до Аристотеля поэтесса Сапфо писала в Митилене на острове Лесбос стихи не только о любви, но и о дружбе. За 400 лет до Монтеня письма ученой-энциклопедистки Хильдегарды Бингенской свидетельствовали о близких дружеских связях среди монахинь. Некоторые женщины из средневекового ордена бегинок и из высшего общества эпохи Возрождения открыто дружили с другими женщинами. Венецианская писательница эпохи Возрождения Модерата Фонте в конце XVI века написала диалоги, в которых среди прочего утверждала, что женщинам гораздо лучше мужчин удается создавать дружеские отношения и поддерживать их[50]. Все это происходило еще до XVIII века, слывущего сегодня «веком дружбы» благодаря культовому почитанию фигуры друга; еще до того, как Джейн Остин пролила в романах свет на дифференцированную гетеросоциальную дружбу[51]; еще до появления феномена «романтической дружбы» – формы отношений между женщинами, напоминающей классическую любовь с признаниями в любви и клятвами верности, но, как правило, лишенную сексуального воплощения. Достаточно взглянуть на переписку мадам де Сталь с мадам Рекамье или Эмили Дикинсон с ее невесткой Сью Гилберт, чтобы понять, какой силой обладала такая дружба[52].
Западные интеллектуалы и мыслители игнорировали, принижали или высмеивали все дружеские отношения между людьми, не принадлежащими к высшему классу белых гетеросексуальных мужчин: утверждение власти вопреки всей очевидности. Возможно, причина в том, что они втайне признавали исходившую от этих отношений угрозу
