Читаем без скачивания СВИНЕЦ В ПЛАМЕНИ - Эйсукэ Накадзоно

Куросима обернулся к Чэню.

— Ты слышал, чтобы Омура когда-нибудь раньше говорил по-японски?

— Нет, ни разу, — ответил Чэнь, который тоже не мог оправиться от изумления.

Судя по лёгкому ровному дыханию, Омура уже спал. И вдруг, из-под его опущенных век вытекла и покатилась по щеке слеза. Словно ему привиделся дурной сон.

ПОДОПЫТНЫЙ ШПИОН

1

Хотя Фукуо Омура и произнёс всего несколько слов, и то будто в бреду, но уже то, что он говорит по-японски, было, конечно, удивительно.

На следующий день у Куросимы был выходной, но он пошёл на службу и явился с докладом к начальнику отделения Итинари. О бесчинстве, учинённом надзирателем Соратани, он не обмолвился ни словом.

Начальник отделения недоуменно пожимал плечами.

— Странно, — говорил он, — удивительно! Ведь он с самого начала упорно называет себя японцем. Для чего же ему понадобилось скрывать, что он говорит по-японски!.. Постой, а может, он забыл язык и под влиянием какого-то толчка сейчас вдруг вспомнил?

— Это вполне допустимо, — ответил Куросима. — Но ведь он и сейчас, собственно, по-японски не говорит. Лишь отдельные слова…

— Н-да, — согласился Итинари, — по отдельным словам судить нельзя. Какой-нибудь японец научил его, и он их затвердил, как попугай.

— Господин начальник, разрешите мне перевести его в отдельную камеру во второй корпус! — вдруг попросил Куросима.

— Это потому, что Омура сболтнул: «Оставьте, пожалуйста, меня одного?» — рассмеялся Итинари.

— Отчасти и поэтому, — ответил Куросима. — Но это не главное. Мне кажется, что если его изолировать, легче будет за ним наблюдать.

Одиночные камеры находились на втором этаже второго корпуса, как раз над управлением лагеря, разместившимся по всему первому этажу. В служебные часы в управлении было слышно, как наверху ходят. Обо всём, что происходит в одиночных камерах, можно было почти безошибочно судить, даже не поднимаясь наверх. Куросима решил, что если поместить Омуру здесь поблизости, то Соратани вряд ли сможет совать нос не в своё дело.

— Ладно, подумаем, — сказал Итинари. — Формальных оснований у нас нет, ведь заявления он не подавал, поэтому подождём до врачебного осмотра на будущей неделе. Тогда, может, найдём какой-нибудь благовидный предлог.

— Хорошо бы…

Когда Куросима собирался уйти, позвонили из бюро пропусков, что явился вчерашний Ундзо Тангэ.

— Ничего не поделаешь, так договорились, — сказал Итинари. — Этот, я вижу, проявляет больший энтузиазм, чем женщины.

— Кажется, да, — криво усмехнулся Куросима. В глубине души он ожидал прихода Фусако Омура, и ему показалось, что начальник отделения видит его насквозь.

— Прими его, пожалуйста один, — сказал Итинари и, помахав рукой, склонился над бумагами. Самому ему, видно, больше не хотелось иметь дело с этим чванливым типом — бывшим офицером разведки.

Войдя в приёмную, Куросима увидел там надменного Тангэ, тот обливался потом и держал на расставленных коленях большой чемодан.

— Начальник отделения занят сейчас на срочном совещании, — сказал ему Куросима. — В таких случаях начальника по всем вопросам замещаю я.

— Ладно! — мотнул головой Тангэ. — Я бы хотел поскорее получить свидание с Фукуо Омурой.

Тангэ держал себя ещё заносчивей, чем вчера. Метнув в него неприязненный взгляд, Куросима вышел из комнаты.

Этот Тангэ, называющий себя директором исследовательской лаборатории по изучению текущих событий на Дальнем Востоке, очевидно, был уверен в своей версии, и Куросиме стало не по себе. Неужели Фукуо Омура и в самом деле разведчик-диверсант, подпоручик Угаи? И есть какой-то смысл, какая-то цель в том, что он скрывает знание японского языка?

С этой тайной, возможно, связано и произнесённое им тогда по-японски: «Виднеется…» Но что означало то второе слово, похожее на иностранное? Куросима перебирал в памяти слова тех немногих языков, которые знал, но его отрывочные, скудные знания, конечно, мало что могли дать.

Приведя наконец упиравшегося Омуру, который терпеть не мог этих походов в приёмную, Куросима даже присвистнул.

Ундзо Тангэ успел переодеться в военную форму и фуражку. Заложив руки за спину, он расхаживал по комнате. С плеча свешивались золотые шнуры с позолоченными металлическими наконечниками — по-видимому, это были аксельбанты штабных офицеров.

Увидев входивших, Тангэ рукой в белой перчатке сделал жест: прошу, мол. Куросима втолкнул Омуру в комнату и закрыл дверь. И в ту же минуту раздалась резкая, визгливая команда:

— Смирно-о-о!

Куросима оцепенел от изумления, а Омура, точно испуганная лошадь, потоптался на месте и остановился как вкопанный.

— Вольно! — на этот раз тоном ниже скомандовал Тангэ. Он закашлялся, точно астматик, и затем, прочистив горло, медленно произнёс: — Подпоручик Угаи! Слушайте внимательно…

— Господин Тангэ, — перебил его опомнившийся наконец Куросима, но Ундзо Тангэ, остановил его строгим взглядом.

Куросима опустился на стул и стал наблюдать за дальнейшим ходом событий.

— Я, — продолжал Тангэ, — майор Ундзо Тангэ, офицер второго разведотдела штаба армии, действовавшей под командованием его превосходительства Сейсиро Итагаки на малайском направлении. Я ваш единственный непосредственный начальник. Вы меня поняли?

Омура, с лица которого ещё не спала опухоль от побоев Соратани, молча уставился на сердитого Тангэ. Красный, словно кровавая рана, рот Омуры открылся, казалось, он хочет что-то сказать. Но взгляд, как всегда, был обращён не на лицо собеседника, а блуждал где-то поверх его лба.

Не обращая внимания на вид Фукуо Омуры, Тангэ твердил:

— Подпоручик Угаи! Находясь за тысячи миль от родины, вы на протяжении долгих лет выполняли секретное задание. Теперь вы наконец вернулись в распоряжение своего непосредственного начальника, то есть в моё распоряжение. Вы поняли? Я только сейчас получил возможность сообщить вам, что обстановка коренным образом изменилась и впредь вы освобождаетесь от своей миссии. Ясно?

Фукуо Омура всё стоял как истукан. Куросима не замечал в нём ни малейшего признака внимания к тому, что говорил Тангэ. Оцепенение Омуры было похоже на испуг. Что же за причина этого испуга?

— Вы, должно быть, отлично помните военную обстановку, сложившуюся к ноябрю 1944 года. Накануне сезона дождей англо-индийские и чунцинские[6] войска, а также американские авиационные части, дислоцированные в Китае, соединёнными силами перешли в общее контрнаступление. Наши экспедиционные войска в Бирме вынуждены были отойти от индо-бирманской и китайско-бирманской границы. Их главные силы заняли позиции на линии Рангун — Мандалай в центральной части Бирмы, а остальные соединения расположились близ северной границы Таи. В связи с этим нашим частям на малайском фронте необходимо было выяснить действия противника на китайско-таиландской границе в бассейне реки Меконг, чтобы подготовиться к новому этапу в развитии военных операций на таиландском и индо-китайском участках фронта. Тогда-то в тыл противника через Нонкай — Монсин с разведывательным заданием и был послан подпоручик Угаи и с ним один унтер-офицер и пять солдат. Так, подпоручик?

Увлёкшись своей лекцией по истории войны, Ундзо Тангэ пружинистым шагом расхаживал по приёмной — от середины комнаты до окна и обратно. Не хватало только шашки на боку, в остальном же весь его петушиный вид показывал, что он явно старается тряхнуть стариной.

За этим торжественно и сурово звучащим эпизодом военной истории могла скрываться печальная судьба одинокого, затерянного солдата, брата Фусако — Кадзуо Омуры. В лохмотьях, таща на плече винтовку, как коромысло, скитался он, неприкаянный, во мраке джунглей. Не менее печальной, вероятно, была и судьба офицера разведки подпоручика Угаи. Чем настойчивее он разыскивал своих, тем чаще натыкался на врага. Растеряв подчинённых, потеряв радиосвязь со штабом, он стал рыскать голодным волком в горной глуши.

Чем больше Ундзо Тангэ входил в роль, тем больше трезвел Куросима, словно на голову ему лили холодную воду. Он всё пристальнее всматривался в лицо Фукуо Омуры, покрытое синяками. Тщетно старался он найти хотя бы малейшее подтверждение тому, что это Кадзуо Омура или подпоручик Угаи: лицо Фукуо вообще ничего не выражало.

— Однако судьба не была к нам милостива, — всё сильней возбуждался Тангэ. — Летом 1945 года обстановка на всём восточноазиатском фронте круто изменилась. Наша армия вынуждена была начать отход на всём южном направлении. Командующему войсками малайского фронта его превосходительству Сейсиро Итагаки ничего не оставалось, как подписать мир с командующим союзными войсками в Юго-Восточной Азии адмиралом Маунтбаттеном. Вы поняли меня, подпоручик Угаи?.. Храня в строжайшей тайне свои секретные замыслы, скрываясь в самых неожиданных местах, блестяще конспирируясь и не щадя себя и своих солдат, вы на протяжении семнадцати лет вели разведывательную и диверсионную работу в тылу врага.