Читаем без скачивания Все. что могли - Павел Ермаков

— О чем ты говоришь, мать? Разве в том дело, сколько встречаются? Главное в том, насколько любы и желанны друг другу, — поддержал молодых отец. — Вспомни, не так ли и у нас с тобой начиналось? А жизнь, без малого, прожили. Дай Бог, другим ее так прожить.

Домой Ильин все-таки съездил. Но без Аркадия. Тот остался готовить свадьбу.

— Не кого-нибудь, а любимую сестру отдаю замуж, — он ерошил жесткий чуб, заговорщицки подмигивал. — А не жалею, потому как за моего лучшего друга.

Ильин смущенно пытался объясниться: чувствует себя не в своей тарелке, по обычаю свадьбу полагается начинать в доме жениха.

— Ты красный командир, Андрюха, пограничник, предрассудки тебе не к лицу. К тому же, гулянка в твоем доме от нас не уйдет. Ты застолби ее там на будущий год. Только меня позвать не забудь. Вот и получится, ласковое дитятко, то есть я, две матки сосет, — успокаивал его Аркадий.

И родители поняли Андрея.

— Говоришь, семья у твоей невесты славная, — рассуждал отец, застегивая огрубелыми пальцами пуговицы на косоворотке. — Да и как ей не быть хорошей? Она такого же корню, как и наша — трудового. Одного роду-племени: они хлеборобы, мы шахтеры. Жаль, конечно, сношку нынче не увидим. Ты в следующий отпуск приезжай с нею, примем как родную дочку. А сейчас одобряем и благословляем.

Вот так и началась у них с Наденькой любовь и жизнь. Увез он ее на закавказскую границу. Там и Машенька родилась. Дома, у родителей, они побывали. Но вместе с Аркадием погостить не довелось. Сначала Ильина перевели на запад, а потом и Аркадию пришлось туда же перебираться. Теперь он начальник пограничной заставы на молдавской земле. Вот Надя и предположила, не окрутит ли там Аркашу черноокая красавица.

6

На исходе ночи Ильина разбудил выстрел, грохнувший, показалось, под самым окном. Он рывком отбросил одеяло, натянул брюки и выскочил на крыльцо. По роще цепью рассыпались пограничники резервной заставы.

В редеющей темноте Ильин увидел неподалеку от окон своей квартиры бойца. Тот странно изогнулся, уперся плечом в корявый ствол липы и силился одной рукой перезарядить винтовку. Пока Ильин подбежал, пограничник дослал патрон, выстрелил и, клонясь все больше, начал медленно оседать, словно ноги не держали его.

— Что случилось? — Ильин подхватил бойца под мышки.

Боец с трудом разжал губы, будто их свело судорогой то ли от боли, то ли от минутной растерянности. Со сдавленным стоном выдохнул:

— Впереди треснуло… ветка, что ли, сухая под сапогом. Я туда, проверить. А меня сзади ножом. Ну, я и пальнул.

— Не разглядел нападавших?

— Тот, который ударил, в плаще. Больше никого не видел, в глазах потемнело.

— На перевязку его, — распорядился Ильин, начальнику заставы приказал: — Рощу прочесать, каждый кустик осмотреть.

На поляне обнаружили пятна крови, старую суконную кепку.

«Так… часовой не зря стрелял. Зацепил кого-то», — подумал Ильин.

Траву примяли несколько пар ног. Следы подвели к дороге, где нападавших ожидала повозка. На ней они и уехали, убитого или раненого увезли с собой.

«Теперь ищи ветра в поле», — с досадой подумал Ильин, но поиска не отменил, прошел с пограничниками рощу насквозь.

В медпункте возле раненого хлопотала Надя.

— Перевязала. Внутренние органы не задеты.

Ильин направился в штаб звонить начальнику отряда. Подполковник на его доклад, как и вчера, зашумел в трубку:

— Ну, Ильин, каждый день у тебя происшествия.

Капитан, тоже на слово крут, в долгу не остался:

— Можно подумать, у других лучше.

— Кабы лучше… — сменил тон начальник отряда. — У меня вон под самым носом диверсанты шуруют. На выходах из города подпилили телефонные столбы. Толкни их, и мы без связи. На железнодорожной станции саперы мину из-под водокачки извлекли. Еще бы час и пиши пропало, станция вышла бы из строя. Короче говоря, гляди там в оба.

Выходя из штаба, Ильин задержался в просторном вестибюле возле большого, в рост, зеркала. Оно было вделано в красивую раму черного дерева, покоившуюся на массивном, с многочисленными ящичками, основании. От всей мебели, крепкой, тяжеловесной, украшенной резьбой и бронзой, осталось только это зеркало. За ним обещали приехать, но так никто и не появился. И теперь оно постоянно напоминало Ильину о прежних хозяевах. Своей массивностью, прочностью как бы говорило о их основательности и незыблемости, утвердившейся, казалось, на века. Ан, не тут-то было.

Из зеркала на него глянул высокий, затянутый ремнями командир. Слегка худощавое лицо его было чисто выбрито, из-под длинного козырька фуражки с зеленым верхом непривычно холодновато поблескивали, казавшиеся в неосвещенном углу темными, слегка прижмуренные глаза.

«Чего насупился, брат? — мысленно спросил Ильин. — Гляди веселее, держи хвост пистолетом».

У подъезда сверкал свежей краской мотоцикл. В никелированных поверхностях до рези в глазах играли солнечные блики. Похлопывая по колену кожаными, с широкими раструбами, рукавицами, горделиво похаживал красноармеец-мотоциклист. На голове его красовался новенький рубчатый танкистский шлем с откинутыми кверху очками-«консервами».

Неподалеку, прислонившись плечом к корявому стволу могучего раскидистого дуба, с независимым видом стоял Кудрявцев. На машину он старался не глядеть, чтобы задавака-мотоциклист не подумал, будто ему завидно. Хотя, что скрывать, это поганенькое чувство точило душу коновода. Разумеется, он понимал, что по шоссе до стыковой заставы машина домчит коменданта за считанные минуты. Но зачем же его, коновода, исполняющего в поездках и обязанности ординарца, которому полагается постоянно находиться рядом с командиром, заботиться о нем, при опасности охранять, капитан на этот раз не брал с собой.

Ильин будто бы угадал его мысли. Умащиваясь в коляске, сказал Кудрявцеву:

— С тобой мы еще поездим, держи лошадок в порядке, — и извиняющимся тоном добавил: — Надо коляску испробовать.

Возле командирского дома дал знак водителю придержать машину — с крылечка спускалась Надя и махала ему рукой. Он шагнул навстречу жене, кивнул мотоциклисту:

— Правь на шоссе, ожидай меня там.

Стрельнув синими колечками дыма, мотоциклист укатил.

— Я что-нибудь забыл, Надюша? — посмотрел он в глаза жены.

— Просто захотелось еще немножко побыть с тобой, — Надя тесно прижалась к нему, оперлась на руку. — Я не задержу тебя, нет?

Неясное беспокойство коснулось его сознания, и, пока они молча шли тропинкой до шоссе, в памяти непроизвольно мелькали, перемешивались, накладывались одна на другую картины тех дней, когда они познакомились с Надей в придонском селе, и вчерашнего вечера: приезд старшины Горошкина, Машенька с куском пчелиного сота на ладошке. И тут же наплывал грохот пулемета, свист пуль, кромсающих пограничный столб, хохот немцев на холме, чадящий дымом самолет с крестами, подбитый им, ночное нападение на комендатуру. Ему казались несовместимыми эти картины, они не могли существовать в одном и том же мире. Он тряхнул головой, как бы желая освободиться от этих видений, и услышал Надю.

— До свидания, Андрюша, — она поднялась на носки, поцеловала его. — До скорой встречи, родной. Жду тебя и верю в нее… в нашу встречу.

Он глядел, как Надя шла по тропинке обратно, а потом остановилась, сняла туфли и свернула на лужайку с выстоявшейся высокой травой — спрямить путь. Приподняв подол платья, первый шаг сделала нерешительно — ноги холодила роса. Оглянулась, лукаво посмотрела на мужа и бодро зашагала прямиком к дому. В последний раз мелькнуло среди деревьев платье и скрылось. И только виднелся оставленный ею след в росистой траве.

На заставе коменданта встретил младший политрук Петренко, загорелый почти до черноты, скуластый. Доложив, что начальник два часа назад возвратился с границы и прилег отдохнуть, он кинулся было поднимать его.

— Не буди, пусть поспит, — остановил комендант. — А мы с тобой пока поглядим, что вы тут понастроили.

— Опорный пункт закончили, — рассказывал Петренко, шагая вслед за Ильиным по окопам. — Из подвала под зданием заставы бойницы пробили, пулеметные ячейки оборудовали. Земляные работы еще не закончили, роем-то ведь только по ночам, — младший политрук нацелил на коменданта мерцающие точки зрачков. — Товарищ капитан, какой умник додумался до этого — копать ночью? Боимся, чтобы немец не разглядел? И как кроты… ни боже мой, чтобы лопата звякнула. Он же, паразит, подогнал технику к самой границе. Ему наплевать, что мы это видим и что мы об этом думаем.

Голос его окреп, в нем звучала неприкрытая злость. Он яростно взмахивал кулаком, тыкал им в сторону немцев, хмурил густые черные брови. Капитан слушал его молча, не возражал. Да и что он мог возразить?