Было утро, когда можно было отоспаться, а на ступеньках крыльца ожидали два литра молока. Он поднял пакеты, предвкушая тарелку кукурузных хлопьев, плавающих в молоке, – это отвлекло его от печальных мыслей о случившемся накануне.
Ханк многое пережил в своей жизни. Сын пастора, он и в детстве испытал множество чудесных, но и нелегких минут, связанных с пробуждением в церкви, пасторской ответственностью и миссионерскими разъездами. Уже в детстве Ханк знал, что именно так он и хотел бы жить и так служить Господу. Для него церковь всегда была местом увлекательной работы. Подростком он с радостью помогал отцу, потом, по окончании библейской школы и семинарии, два года проработал вторым пастором. Теперь тоже было интересно, но у него было ощущение, похожее на тревогу, которую испытали техасцы перед битвой при Аламо. Двадцатишестилетний Ханк был полон огня, но здесь, в его первой самостоятельной работе, разжечь огонь в других казалось безнадежным делом. Как будто кто-то подмочил все спички, и Ханк не понимал, как можно изменить положение. Так или иначе, его приняли на должность пастора большинством голосов. Это доказывало, что хотя бы некоторые члены церкви хотели видеть его в этой должности, но потом обнаружились те, кто сделал его служение таким… «увлекательным». По-настоящему они проявили себя, когда он проповедовал истинное покаяние, когда выступил против греха в жизни одного из членов общины, когда высоко поднял перед ними крест Христов, когда проповедовал весть о спасении. Сейчас только вера в то, что Бог хочет видеть его пастором этой церкви, удерживала его на баррикадах под всеобщим обстрелом. «Ну, хватит, – подумал Ханк, – будь доволен, по крайней мере, этим чудесным утром. Господь сотворил его специально для тебя».
Если бы пастор решил попасть в дом, пятясь спиной к двери, то, несомненно, сохранил бы приятное расположение духа. Но он развернулся, чтобы войти, и сразу же увидел огромные, с подтеками, черные буквы, написанные распылителем прямо на стене дома. «Считай, что ты дохлый…». Последнее слово было непристойным ругательством. Ханк непроизвольно окинул взором всю стену, от одного угла до другого, осознавая надпись. Оцепенев, он с неприятным удивлением соображал, кто бы мог ее сделать, затем – для чего, и, наконец, каким образом ее ликвидировать. Потом, подойдя поближе, он пальцем потрогал буквы. Писали ночью, потому что краска успела хорошо высохнуть.
– Дорогой, – послышался из дома голос Мэри, – ты не закрыл дверь.
Ханк даже не смог сообразить, что ответить жене. Ему не хотелось, чтобы она увидела эту гнусную картину.
Он вошел, решительно закрыв за собой дверь. Сел рядом с молодой и хорошенькой Мэри, чтобы съесть горячих кукурузных хлопьев и пару ломтиков жареного хлеба с маслом. Его жизнерадостная, чудесная жена, с мелодичным смехом и длинными локонами, была как солнечный луч на грозовом небе. Очень женственная, она, тем не менее, обладала твердым характером. Ханк часто жалел, что ей предстояло пройти через начатую им борьбу, ведь она без труда могла бы благополучно выйти замуж за занудливого бухгалтера или солидного страхового агента. Однако именно Мэри, всегда готовая прийти на помощь, была ему главной опорой в жизни. Она всегда верила Господу, зная, что Он подскажет наилучший выход из положения, и всегда верила в Ханка.
– Что случилось? – тотчас отозвалась она. «А! Как ни старайся скрыть от нее что-нибудь, чтобы не огорчать, она все равно заметит», – подумал Ханк.
– Гм… да, – начал он.
– Все еще переживаешь за правление? «Вот шанс перевести разговор, Буш», – решил Ханк и вслух ответил:
– Да, немного.
– Я даже не слышала, когда ты вернулся. Долго оно продолжалось?
– Нет. Альф Бруммель должен был уйти на какую-то встречу, о которой он не хотел говорить, а другие, ты знаешь… Словом, все разбрелись, оставив меня зализывать раны. Я остался, чтобы молиться. Думаю, Бог меня услышал, после этого мне стало лучше, – его лицо немного прояснилось. – В общем, Господь меня вчера укрепил.
– Я по-прежнему считаю, что они выбрали неудачное время для собрания: в самый разгар фестиваля! – заметила Мэри.
– Да еще в воскресный вечер, – рот Ханка был набит кукурузными хлопьями. – Я как раз приглашал выйти вперед для покаяния, когда мне подсунули записку.
– Опять о том же?
– Ах, я думаю, что они просто используют Лу как предлог, чтобы делать мне гадости. – Ну, и что ты им сказал?
– То, что уже говорил. Мы поступили так, как сказано в Библии: сначала я разговаривал со Стэнли наедине, потом мы с Джоном вместе продолжили разговор с Лу, и только после этого я вынес этот крайне непристойный вопрос на обсуждение всей церкви. И только после этого мы его исключили.
– Да, это было общее решение.
Почему же тогда правление не согласно?
– Может быть, они разучились читать? Разве в десяти заповедях не говорится о нарушении супружеской верности?
– Конечно, говорится.
Ханк отложил ложку, чтобы удобнее было жестикулировать:
– Но они так на меня разозлились вчера вечером! Я наслушался фраз типа «Не суди, да не судим будешь…».
– Кто это сказал?
– Все та же компания: Альф Бруммель, Сэм Тэрнер, Гордон Мэйер… Ты знаешь, старая гвардия.
– Ни в коем случае не позволяй им собою командовать!
– Я не отступлю. Но не думаю, что это улучшит мое положение.
Теперь возмутилась Мэри:
– И что это Бруммель себе позволяет? Он, что, не согласен с Библией или истиной, в чем дело, в конце концов? Если бы не этот случай, он придрался бы к чему-нибудь другому!
– Иисус любит его, Мэри, – остановил ее Ханк. – Похоже, что он испытывает угрызения совести. Он виноват, он грешит, и он это знает. И такие, как мы, всегда раздражают таких, как он. Прежний пастор искренне проповедовал Слово, и Альфу это не нравилось. Теперь я проповедую, и это ему тоже не нравится. Он тянет на себе большой груз в общине и поэтому считает, что имеет право диктовать, что проповедовать с кафедры.
– Ну, уж нет! Ничего у них не выйдет!
– По крайней мере, при мне.
– Почему же он тогда не уходит?
– А вот это, дорогая жена, интересный вопрос! – Ханк патетически поднял указательный палец. – Похоже, это его хобби, призвание, так сказать, – доводить пасторов.
– Они упрямо пытаются навязать другим свое мнение. Ты вовсе не такой, как они тебя расписывают!
– Хм… Расписывают? Ну, ладно, ты готова?
– К чему готова?
Ханк набрал полную грудь воздуха, с шумом выпустил его, посмотрел на жену и медленно произнес:
– У нас были ночные гости. Они… написали пакость на стене.
– Что? На нашем доме?!
– Ну, скажем, на доме, в котором мы живем. Мэри вскочила. «Где?» Она выбежала за дверь, и ее мягкие туфли зашлепали по бетонным плитам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
