Рассмотрим проблему свободы. Свободы, которые мы больше всего лелеем, – гражданские свободы (свобода слова, печати и т. п.) – были побочным продуктом капитализма. Должны ли они исчезнуть вместе с капитализмом? Вовсе нет. Думать так – значит просто поддаваться иллюзии экономического детерминизма, который имеет силу только в рыночном обществе, Хайековский страх рабства – это лишь нелогичное приложение экономического детерминизма к нерыночной экономике. Мы можем иметь больше гражданских свобод, и, безусловно, мы можем расширить гражданские свободы в индустриальной сфере. Мистер Барнхэм тоже проповедовал нечто грандиозное, как казалось в соответствии с положениями марксизма, по поводу того, какому классу должна принадлежать власть и пр., – все в соответствии с положениями экономического детерминизма. Тем не менее он подразумевает конец рыночной экономики, единственно по отношению к которой такой детерминизм применим. Lasciate ogni speranza[8] экономического детерминизма уже позади. Вместе со свободой от порабощения рынком человек также завоевал и более важную свободу: его воображение опять свободно создавать и формировать общество. А кроме того, человек приобрел уверенность в том, что он может иметь всю полноту свободы, для которой он готов планировать, организовывать и охранять.
Литература
Herskovits H.J. The Economic Life of Primitive People. 1940.
Loeb E. M. The Distribution and Function of Money in Early Society. 1936.
Lowie. Social Organisation. ESSc, Vol. XIV.
Mair L. P. An African People in the Twentieth Century. 1934.
Malinowski B. Argonauts of the Pacific. 1930.
Thurnwaid R. Economic In Primitive Communities. 1932.
Наша устаревшая рыночная психология[9]
Цивилизация должна обрести новый образ мысли
Первое столетие Эпохи машин близится к концу в обстановке страха и трепетания. Своим баснословным материальным благосостоянием оно обязано добровольному и, более того, восторженному подчинению человека потребностям машины.
В самом деле, либеральный капитализм был первой реакцией человечества на вызовы промышленной революции. Чтобы устранить преграды развитию сложной и могучей техники, мы превратили нашу экономику в саморегулирующийся конгломерат рынков и построили свои представления и систему ценностей на принципах этой небывалой инновации.
Сегодня мы уже не столь уверены в правильности всех этих представлений и в значимости всех этих ценностей. Вряд ли можно утверждать, что либеральный капитализм все еще существует где-либо за пределами Соединенных Штатов. Перед нами снова встает вопрос, как организовать жизнь в обществе машин. За поблекшим фасадом рыночного капитализма кроется призрак индустриальной цивилизации с ее калечащим разделением труда, стандартизацией жизни, преобладанием механизма над организмом и организации над самодеятельностью. Даже наука подвержена приступам помешательства. Это неизбывная угроза.
Простой возврат к идеалам прошлого столетия не поможет нам. Мы должны принять вызов будущего, хотя не исключено, что для этого потребуется потеснить промышленность с занимаемого ею места, чтобы интегрировать в общество чуждую ему машину. Чаяние индустриальной демократии не просто ведет к поискам решения проблем капитализма, как многие думают. Это поиски ответа на вопрос, что делать с индустрией как таковой. Вот в чем заключается подлинная проблема нашей цивилизации.
Этот новый поворот требует внутренней свободы, которой мы, к сожалению, не обладаем. Мы подвержены оглупляющему влиянию рыночной экономики, которая внушает нам до предела упрощенные взгляды на роль и функции экономической системы в обществе. Чтобы преодолеть кризис, нам нужно усвоить более реалистическое представление об окружающем нас мире и сформировать свои цели в свете этого знания.
Индустриализм – всего лишь скороспелый побег на вековом древе истории человечества. Исход эксперимента пока не предрешен. Но человек – сложно организованное существо и подвергается многим смертельным опасностям. Вопрос о личной свободе, столь волновавший наше поколение, затрагивает лишь одну сторону этой животрепещущей проблемы. На деле это лишь часть гораздо более глубокой и фундаментальной потребности – потребности в новом ответе на тотальный вызов машины.
Главная ересь
Наше положение можно описать следующим образом.
Индустриальная цивилизация все еще угрожает существованию человека. Но так как рискованная затея по созданию и расширению искусственной среды не может и, по сути дела, не должна быть просто сброшена со счетов, то нам придется согласовать жизнь в этой среде c требованиями человеческого существования, если мы не хотим, чтобы человеческий род пресекся. Никто не знает, осуществимо ли такое согласование и выживут ли люди в ходе подобных экспериментов. Вот почему мрачные настроения преобладают.
Между тем первый этап Эпохи машин завершился. Организация общества в этот период получила свое название от его главного инстатута – рынка. Система находится в стадии деградации. Однако наша практическая философия подверглась радикальному преобразованию в ходе этого впечатляющего спектакля. Распространились и стали непререкаемыми истинами новые суждения об обществе и человеке. Вот эти аксиомы.
Применительно к человеку нам внушили еретическое мнение, что его побуждения бывают материальными и идеальными и что в повседневной жизни он руководствуется мотивами, вытекающими из материальных побуждений. Такие воззрения поощряются как утилитарным либерализмом, так и популярным марксизмом.
Применительно к обществу предлагается схожая доктрина о том, что учреждения детерминированы экономической системой. Это мнение среди марксистов еще больше в ходу, чем среди либералов.
В условиях рыночной экономики оба утверждения, несомненно, верны. Но только в условиях рыночной экономики. По отношению к прошлому такое воззрение является не более чем анахронизмом. По отношению к будущему это чистое предубеждение. Но под влиянием современных философских школ, подкрепленным авторитетом науки и религии, политики и бизнеса, эти неизбежно преходящие явления стали рассматриваться как вневременные, выходящие за рамки рыночной эпохи.
Для преодоления этих предрассудков, которые ограничивают способности нашего ума и души и очень усложняют поиск выхода из угрожающей ситуации, может потребоваться настоящий переворот в нашем сознании.
Рыночный шок
На заре laissez faire (свободного рынка) самосознанию цивилизованного человека был нанесен удар, от которого оно так и не оправилось. Лишь постепенно мы стали постигать, что произошло с нами всего сто лет назад.
Либеральная экономика – первая реакция человека на пришествие машин – привела к резкому разрыву с прошлым. Началась цепная реакция: разрозненные ранее рынки стали объединяться в саморегулирующуюся рыночную систему. Вместе с новой экономикой на свет появилось новое общество.
Решающий шаг заключался в следующем: земля и труд превратились в товар, то есть начали восприниматься как предметы, созданные для продажи. На самом деле они не являются товарами в собственном смысле слова, поскольку земля вообще не есть продукт производства, а труд не предназначен для продажи.
Трудно представить себе столь же удачную выдумку. Свободная купля-продажа труда и земли привела к выработке соответствующего рыночного механизма. Появилось предложение рабочих рук и спрос на них; появилось предложение земельных участков и спрос на них. Естественно, выработались рыночные цены на использование рабочей силы, получившие название заработной платы, и рыночные цены за пользование землей, получившие название ренты. Земля и труд обзавелись собственными рынками, такими же как у товаров, производимых с их помощью.
Подлинное значение этого события можно оценить, только поняв, что труд – это синоним человека, а земля – синоним природы. Изобретение товаров поставило судьбы человека и природы в зависимость от автоматического процесса, который катится по своим рельсам и подчинен собственным законам.
Ничего подобного раньше не было. При меркантилизме действовали еще другие принципы, хотя рынки тогда насаждались насильно. Но землю и труд не доверяли им, земля и труд были составной частью общественного организма. Там, где существовала продажа земли, продавец и покупатель, как правило, только договаривались о цене; там, где заключались трудовые договоры, размер заработной платы обычно устанавливался властями. Земельные отношения регулировались обычаями манора, монастыря или городской коммуны и подлежали ограничениям, налагавшимся неписаными законами на владение недвижимостью. Трудовые отношения регулировались законами против попрошаек и бродяг, рабочими и ремесленными уставами, законами о бедных, цеховыми и коммунальными постановлениями. Фактически во всех известным историкам и антропологам обществах на рынках обращались только товары в собственном смысле слова.
