В штабе фронта не спросили, как летели, а приняли вовремя доставленные пакеты как само собой разумеющееся. Лишь механик Мухин, залатывая плоскость, обескураженно корил молодого, как он сам, летчика:
— Нельзя поаккуратнее летать, что ли?
В канун сорок четвертого года к линии фронта шестерка пошла в паре с другим самолетом. Вдвоем, казалось, и веселее, и безопаснее. Но все повернулось по-иному. На обратном пути их атаковали Ме-109. Аркадий без промедлений отдал ручку и пошел бреющим. Его напарник не успел этого сделать, и сто девятый разрядил в него пушку. Хлынуло пламя. Аркадий развернулся, приблизился, а тот, наверное, убит наповал — головой в бортовую доску воткнулся. Неуправляемый самолет по наклонной к земле идет. И кричит парнишка с шестерки во все горло, будто и впрямь может дозваться умолкнувшего дружка.
Вернулся Аркадий на аэродром и слова не может сказать. Подошел отец.
— Что раскис?
Сглотнул Аркадий полный горечи комок, кулаком глаза вытер:
— Ведущий погиб.
Отвернулся комкор. В карман за платком полез. Но тут же круто повернулся к сыну:
— В разведотделе возьми пакеты. Через двадцать минут вылет.
Кажется, на тридцатом вылете он задержался у командного пункта. Вдруг из рубки выскочила радистка Рита Победоносцева:
— Чужие танки прорвались!!
На передовом КП людей оказалось немного — комэск, техник, Аркадий, Рита и группа солдат. Трофимов приказал занять оборону. Несколько часов подряд они защищали командный пункт. Выручили их наши танкисты, отбив у наседавших «тигров»…
Уже давно на фронт к отцу приехала мать. Она работала в штабе. Но Аркадий редко виделся с ней. Жил в землянках на «пятачках» случайных посадок. Если бывал в авиакорпусе, то к родным заглядывал только по делу — притаскивал ворох грязного белья — своего и дружков. До ночи мать стирала с горестными причитаниями:
— И кто тебя держит на фронте? Ехал бы домой.
Отец немногословно урезонивал:
— Совесть держит.
Ночевать сыну у себя не разрешал:
— В казарме есть место.
Да, собственно, сержант и сам не отрывался от своих ребят. Там было и веселее, и удобнее. И вообще невелика радость прослыть паинькой. Дружил со многими, но ближе всех был к механику Мухину. И вечером в тоске ломал аккордеон, а дружок терпеливо его слушал и загадывал:
— После войны поедем ко мне в деревню. Для наших девчат сыграешь…
Фронт уже подкатывался к нашей границе. А там ждали Венгрия, Польша, Болгария… О пройденных и еще оставшихся верстах заговорили в новогодний вечер.
На праздничный ужин собрались все свободные от дежурств и караула. В складчину были отданы продовольственные талоны, а кто их не имел, принес наличными — консервы, хлеб, сахар. Наскребли со всех «НЗ» на скромные солдатские чарки. Чокались консервными банками. Произнесли много тостов. Но один больше других взял за сердце пилотов, техников, связистов. Его произнес старший инженер:
— Взрослым лямка войны по штату положена, я поднимаю тост за худые детские плечи, что вместе с нами тащат тяжкую ношу.
Все повернулись в сторону пилота-сержанта и его механика:
— За ваше здоровье, ребятки!
И вдруг кто-то выкрикнул:
— О, Стрижонок!
Аркадий взглянул и узнал давнего знакомого техника из авиамастерских, где начинал свою службу в авиации.
Инженер поправил:
— А может, Орленок?
Но техник не согласился:
— Нет, Стрижонок! Знаете, стриж — самая скоростная птица. До четырехсот километров в час держит! И без передыха летит через моря-океаны…
— А сыграет он нам пусть все же про Орленка, — не желая сдаваться, попросил инженер.
Аркадий поднялся. Тоненькие потрескавшиеся пальцы повели рассказ о том, как не хочется думать о смерти в шестнадцать мальчишеских лет. Потускнело лицо инженера. Закусил губу комэск. Уставился в земляной пол Мухин. Облизывала соленые губы радистка Рита. И только командир корпуса Николай Петрович Каманин неотрывно глядел на сына — щупленького, с гречишной челкой, в больших кирзовых сапогах, с планшетом на ремне ниже колен и с тремя боевыми орденами на узенькой груди.
Генерал словно впервые видел своего Стрижонка.
ОСТАНОВИ, ШОФЕР!
Устоявшуюся тишину предвечерья всколыхнул выстрел. Емельян Петрович даже вздрогнул. Но тут же улыбнулся: жива на батарее традиция — залпом встречать и провожать солнце.
Погасли сполохи в окнах казарм. Еще минуту пламенели зажженные закатом тополя, потом и они канули в синюю темень. В гарнизоне вспыхнули огни. Где-то вздохнул баян. Ему в тон пожаловалась песня:
Ах, кто-то с го-оро-очки-и спусти-ился-а,На-аверно-о, ми-и-лый мо-ой иде-ет…
Высокий молодой голос выпевал:
На не-ем защи-итна ги-имна-а-сте-орка-а,О-она меня-а с ума-а све-еде-е-ет…
Севрюков постоял, кивнул шоферу:
— Поезжай. Я пешком.
Уже не молодой, начавший полнеть, он выпрямился, пробежал пальцами по пуговицам гимнастерки, покосился на погоны — новенькие в два просвета с двумя звездами. Специально берег для случая. Помолодевшей походкой зашагал по знакомой тропе.
* * *
В артиллерийском полку береговой обороны ждали старого комбата со дня на день. Емельян Петрович Севрюков пообещал приехать в конце сентября. Но вот в календаре уже сорван последний листок месяца, над гарнизоном, словно искры костра, замельтешили ржавые листья тополей, а подполковник запаса не ехал. К встрече все было готово. Духовой оркестр, управляемый помкомвзвода Гнатюком, разучил новый марш. Отрепетировали вынос Знамени. Начальник библиотеки с разрешения замполита употребил кумачовую скатерть на необычный лозунг: «Добро пожаловать, уважаемый Емельян Петрович!» Последние два слова по размерам вдвое превосходили остальные. Приготовила свой сюрприз самодеятельность. Там были любимые (по уверению старшины Гнатюка, лично знавшего Севрюкова) песни бывшего комбата, даже пляску подобрали артиллерийскую. Поставил ее тот же Гнатюк без всяких премудростей. Дюжина рослых ребят бойко отбивала обыкновенный гопак, а затем переходила к имитации артиллерийских дел — изображала дружную чистку стволов, вращение маховичков. Гремевшие за кулисами удары в туго натянутый барабан означали пальбу. Секретарь комсомольской организации Миша Солнцев, щуплый, кадыкастый паренек с родинкой на самом кончике остренького носа, подготовил ответную речь. Правда, на репетиции, где он демонстрировал искусство оратора, старшина Гнатюк воспротивился:
— Жидок у тебя голосок. Того и гляди, дашь петуха. Да и рост не ахти какой. Из-за трибуны не видно. Отдал бы ты ораторскую должность кому-нибудь другому. Более заметному.
Кто-то порекомендовал:
— Чужбинину, Кириллу. Выше на батарее не сыщешь. Правофланговый. Слово скажет, как в колокол бухнет. Да и руку пожмет, кости захрустят.
Миша, страстно любивший, как подметили солдаты, председательские места, скрепя сердце, предложил Кириллу:
— Скажи за меня ответственную, то бишь, ответную речь.
— Почему за тебя? — Слегка сутуловатый Чужбинин сверху взглянул на Солнцева и упрямо покачал головой: — Ни за кого ораторствовать не буду. У каждого имеется язык.
Миша был рад отказу Чужбинина. Ничего, он сам закатит такую речь, что аплодисменты залпом прогремят. На всякий случай, если все же приветствие поручат кому-либо другому, Миша запасся еще одним вариантом — написанными им собственноручно стихами о подвиге, вычитанном в истории полка.
Все было наготове. И вдруг в полночь первого октября взвыла сирена. Тревога выбросила людей к орудиям. Там стало известно: батарее предстоит сменить позицию — началось учение. Солнцев только ахнул:
— Какое мероприятие срывается!
Через час под покровом ночи орудия двинулись по проселочной дороге в горы.
Севрюкова в родном полку встретил дежурный — узкоплечий, с крошечными усиками лейтенант. Трудно было понять, то ли он в восторге, то ли в замешательстве. С одной стороны, был польщен тем, что первым встретил долгожданного гостя, а с другой — боялся получить нагоняй за «плохо организованный прием». Сытный обед, баня, уютная комната и даже комплект прошлогоднего «Огонька» — все это было приготовлено без особого труда. Но когда бывший комбат спросил, где люди, лейтенант попал в затруднение: доверять или не доверять тайну? Человек-то вроде свой… Да и документы проверены. И все же решил уклониться от ответа:
— Да вы не скучайте. Они скоро вернутся. Походите, посмотрите…
— Что ж, посмотрю.
Подполковник и не думал скучать. И чувствовал себя далеко не гостем. В сопровождении дежурного прошел на опустевшую позицию своей бывшей батареи. Хмурым, оценивающим взглядом окинул некогда созданное им хозяйство. Все было на своем месте. Появились даже новые постройки — бетонированные укрытия для прислуги орудий. Но на одном артиллерийском дворике царило какое-то запустение. Насыпь кое-где обвалилась. Вместо камней лежали куски дерна. Подгнили колышки, за которые крепились концы маскировочных сетей. Во двор вползал цепкий шпорыш. В стороне штабелем громоздились пустые снарядные ящики. Емельян Петрович вздохнул, ткнул носком в ветхую насыпь:
