Читаем без скачивания Забой номер семь - Костас Кодзяс

– Во всем ты, дурак, сам виноват. Если бы не был пьяницей, имел бы теперь свой угол.

Грузчик печально покачал головой.

– Если б я не был пьяницей! Разве в этом дело, толстяк?

– Ну брось, у каждого человека свое счастье, и написано оно у него на лбу, – заметил многозначительно официант.

– Нет, дорогой, сильно ошибаешься. Счастье человека написано на его руках и в голове, – глубокомысленно изрек хозяин.

Грузчик почесал ногу о ногу. Его желтые заплывшие глаза с презрением остановились на пузатом хозяине.

– Может, еще скажешь, что благодаря своей голове и рукам заполучил ты этот ресторан?

– Нет, его открыла для меня моя тетка, хромая! – закричал возбужденно хозяин. – А сам-то я пришел босиком в Афины… Знаешь, сколько лет я был мальчиком на побегушках и спал в прачечной у дяди?

Ему, видно, нравилось рассказывать свою историю. Он встал посредине зала, выпятив толстый живот, и не позволил никому перебивать себя: он разглагольствовал даже о своем ревматизме – «боевом ранении», как он выразился, полученном им на тяжелой работе.

– Да, своего счастья я добился собственными руками и головой, – прибавил он, бросив торжествующий взгляд на официанта и Клеархоса.

Но захмелевший грузчик решил возразить.

– Загибаешь, – пробурчал он. – Впрочем, мне наплевать на тебя. И на твоих учителей, что выучили тебя такой грамоте, мне тоже наплевать.

Несколько раз он повторял одно и то же. Бормотал еще что-то, пытаясь выразить образно свою мысль: длиннющие очереди голодающих, дескать, выстраиваются перед рестораном. Для большей убедительности он припо «мнил какого-то Янгоса, которого подобрали замерзшим здесь на ступеньках в прошлом месяце. Язык у него за «плетался, и никто не понимал, что он хочет сказать. Грузчик опять наполнил свой стакан, выпил его залпом и попробовал собраться с мыслями. Потом он вернулся к «судье», который сидит в каждом из нас.

– Ну, видишь, что я плюю на тебя? – закончил он.

– Ты, дурень, сам не знаешь, что говоришь.

– Я не знаю, что говорю? Почему же тогда ты не возражаешь? Приходит к тебе Янгос и просит: «Ни драхмы не заработал сегодня, дай мне порцию фасоли, а то в животе бурчит». За ним тащится второй, третий. Потом еще и еще, все голодные, и все без гроша. Что ты будешь с ними делать, толстяк?

– Пинками вышибать их отсюда. Мой ресторан не общественная столовая с бесплатными обедами.

Грузчик подскочил на стуле и расхохотался.

– Вот твое счастье – пинками! Не головой, не руками, а именно пинками добился ты своего счастья.

– Не знал я, что тружусь для того, чтобы кормить бездельников, что все нажитое пойдет псу под хвост. С утра как проснусь, так за весь день и не присяду. Вот посмотри, как распухли у меня ноги. Кто мне за это заплатит?

– Заплатит, заплатит! Ну и подлая жизнь!

Сначала Клеархос с холодным сочувствием наблюдал за Фотисом – так обычно молодежь смотрит на стариков и неудачников. Но вскоре он понял, что слова грузчика вызывают у него почему-то странное волнение. Он смущенно взглянул на Фотиса. Выражение его лица показалось Клеархосу трагическим. Странно!

Клеархос в замешательстве повертел в руке нож, поскреб им по скатерти. Наверно, во всем была виновата минутная стрелка часов, которая неумолимо двигалась вперед. Да, вот что его тревожило. Грузчик снова обратился к нему. А Клеархосу вдруг показалось, что он сам поделился наконец с кем-то своими переживаниями и что этот человек открыл ему, чего именно потребует от него сегодня англичанин. Внезапно другая мысль промелькнула у него в голове, от которой кровь застыла в жилах: «Может быть, мне страшно только потому, что я уже принял решение?»

– Заплатит… – опять повторил грузчик, глядя на хозяина, который, подняв левую ногу, показывал, как она распухла.

Вдруг грузчик судорожным движением распахнул рубашку, оголив волосатую грудь. На ребрах под сердцем выделялся огромный рубец – след пули. Официант, очевидно уже не раз видевший его рану, полученную на войне, равнодушно отвернулся.

– Кто мне заплатит за это? – закричал грузчик. – Кто? К чертовой матери такую жизнь!

– Заткнись! Идут посетители, – оборвал его хозяин и ушел за стойку.

Вошла компания лоточников и, сложив в сторонке свои товары, заняла крайний столик.

Они ссорились из-за каких-то иконок, и их крики разносились по всему ресторану. Один из них отобрал для себя богородицу и святого Георгия, а другой хотел всучить ему несколько иконок святого Фануриоса, которые никто не хотел покупать.

– Да что я с ними буду делать? Солить, что ли? – кипятился первый.

Спор сразу прекратился, как только официант поставил на стол макароны.

Грузчик подсел к Клеархосу. Его уже совсем развезло. Несколько минут он молчал, глубоко задумавшись, потом; стукнув кулаком себя в грудь, бессвязно заговорил:

– Тут, внутри, решается твоя судьба… Тут подстерегает тебя судья. Можешь ты его обмануть? Ослепить, оглушить? Только если он проявит к тебе слабость, парень, добьешься ты своего счастья. – Он замолчал и почесал под стулом одну ногу о другую.

Их взгляды встретились. Клеархос опустил глаза.

Он поспешно расплатился. Поднялся по лестнице и, оказавшись на улице, затерялся в толпе.

Глава четвертая

Анна вошла на цыпочках в спальню. Утреннее солнце едва проникало сквозь закрытые ставни и задернутые шторы и робко освещало комнату, где витали еще молчаливые ночные призраки. Она наклонилась над кроватью, чтобы дотронуться до плеча спящего мужа, по застыла с протянутой рукой и несколько секунд не отрываясь смотрела на Алекоса.

Его правая щека спряталась в подушку, рот был полуоткрыт. Он ровно дышал. Там, где он прикасался губами к наволочке, она стала немного влажной. Такое пятнышко оставлял он на подушке с самого детства. На его лице, которое смягчилось и как будто утратило выражение суровости и едва уловимой печали, свойственной зрелости, лежала печать милого простодушия, как на лицах всех спящих.

«Такое же лицо было у него, когда он приходил ко мне под окно. Такое же простодушное, ребяческое, красивое. Он так приятно насвистывал», – с грустью подумала Анна. Ей захотелось погладить мужа по щеке, по волосам, но она удержалась и тотчас принялась расталкивать его. Возможно, она испугалась, что он откроет внезапно глаза и увидит порыв ее нежности.

– Вставай, Алекос, – прошептала она.

Он повернулся на спину и, потягиваясь, взглянул на нее. Его опухшая физиономия казалась теперь неприятной. По исказившей ее гримасе было видно, что соприкосновение с действительностью рассеяло приятное забытье, какое часто приносит утренний сон.

– Что случилось? – спросил он хриплым голосом.

Ледяной взгляд, словно пощечина, ударил Анну. Она невольно отвернулась и поспешила поправить сползшее одеяло. Ее бледное, но все еще красивое лицо не светилось теперь лаской. Она озлобленно посмотрела на мужа, которого давно уже подсознательно считала чужим.

– Господин Фармакис просил тебя срочно позвонить, ты ему нужен, – сказала она холодным, безразличным тоном, каким привыкла теперь разговаривать с мужем. Затем молча взялась за повседневные дела.

Она отдернула шторы, распахнула ставни и закрыла окна. Выдвинув ящик комода, бросила на кровать чистые носки, проверила, не загрязнился ли воротничок на рубашке Алекоса. Она быстро двигалась по комнате. С шумом открывала и закрывала шкаф, стучала ящиками, складывала и швыряла белье с таким видом, будто говорила мужу: «Сейчас кончу и уйду. Оставлю тебя в покое, не буду раздражать своим присутствием». Но в то же время она находила массу мелких дел, чтобы подольше задержаться в комнате. Достала даже нарядный костюмчик сына и принялась чистить его щеткой.

Алекос сел на постели и закурил. Он с явной неприязнью наблюдал за женой, медлившей с уходом. Злился, но молчал, как немой. Если он произнесет хоть слово, то ни с того ни с сего разразится нелепый скандал, мучительный для обоих. Он пытался успокоиться, курил, глубоко затягиваясь, но не мог отвести глаз от ее рук. Они беспрерывно мелькали: хватали, бросали, искали что-то, с грохотом выдвигали ящики. На ее лицо он старался но смотреть.

– Зачем ты понадобился Фармакису?

– Понятия не имею.

– Ведь он увидит тебя в конторе. Или он не бывает там?

– Нет, почему, бывает.

– В чем же тогда дело?

– Не лезь туда, где тебя не спрашивают.

Дверца шкафа с шумом захлопнулась. Стоявшая наверху шляпная картонка с игрушками упала на пол. Анна вышла из себя и злобно бросила:

– Иди к черту!

Затем она нагнулась, чтобы поднять деревянную лошадку, закатившуюся под стул. Он молча наблюдал за женой. Дрожа от негодования, она схватила его рубашку.

– Опять будешь менять рубашку?

– Нет, а что?

– Ничего, – ответила она резко.

Ее тон задел Алекоса.

– Ты спросила меня совсем неспроста, и не прикидывайся, пожалуйста. Ты сказала «опять» и вся перекосилась.