Рельсы привели к станции. Это было деревянное строение. Перрона нет, но на утоптанной земле множество широких лавок, на которых сидят и лежат люди. Под навесом тоже стояли лавки. Здесь чище, лавки с резными спинками. Чуть дальше виднелась харчевня, тоже разделенная на две, даже на три части. В самой просторной части толпились люди, оттуда несло брагой, перепревшей кашей, во втором отделении шумно пировали заморскими винами княжьи дружинники, за отдельным столом чинно веселились хмельным медом купцы. Третье отделение оставалось пустым. Кто там смеет находится, я спросить не решился.
Мы с Твердом сели на горку шпал. Тверд развязал узелок, сунул мне ломоть ржаного хлеба и кусок жареного мяса. В молчании мы подкрепили силы. Я посматривал по сторонам, запечатлевая в памяти особенности одежды, поведения, обрывки разговоров. Пожалуй, я поспешил, решив, что меня забросили на тысячи лет назад.
Перекрывая все звуки, донесся оглушительный свисток приближающегося поезда. Вскоре он вынырнул из-за деревьев, и я чуть не ахнул, увидев огромный мощный паровоз. Не толстячка моего детства, а паровоз сегодняшнего дня, каким он был бы, если бы не уступил дорогу электровозам... Вагоны отличались меньше, разве что бросалось в глаза разделение на четыре группы: шикарный вагон, три чуть попроще, пять обычных, остальные те, которые у нас называли "телятниками". Во время войны, когда вагонов не хватало, в таких отправляли на фронт солдат.
Когда поезд, называемый здесь потягом, остановился, первыми со ступеней спрыгнули, гремя доспехами, крепкие воины с мечами наголо. Народ галдел, рвался в вагоны, но с бравыми проводниками держался почтительно.
Мы заспешили к своему вагону. Стоянка, предупредил Тверд, очень короткая. Из вагонов уже выбирались пассажиры, тащили вещи. Возле каждого вагона напряженно бдило двое проводников - одни с мечом наголо, второй взимал плату.
Наш вагон оказался "телятником". Подорожная, объяснил Тверд, не высокого ранга, только и того, что дает бесплатный проезд, прокорм по низшему разряду и две постели на чердаке.
Проводник хмуро повертел подорожную, спросил подозрительно:
- По какому делу?
- По важному, - огрызнулся Тверд, теряя терпение, настолько часто нам задавали этот вопрос.
- Гм... ладно. Вагоны полны ратниками. Солдатня, чего с них возьмешь... Едут на войну, не все вернутся. Потому куражатся, никого не страшатся. По дороге разносят все на станциях... На прошлой станции растащили винный склад, теперь немного угомонились. Надолго ли?
Тверд просветлел, засуетился:
- Так что же мы стоим?.. Это же хорошо, что ратники! Я соскучился, давно не общался с настоящими парнями. И вино, надеюсь, не все вылакали.
Он нетерпеливо подсадил меня в вагон, быстро вскарабкался следом. В вагоне когда-то были деревянные нары, но настоящие парни половину разнесли в щепу. Им явно потребовалось свободное пространство. Вряд ли для диспутов о защите окружающей среды. Несмотря на раскрытые двери, в вагоне стоял спертый запах вина, браги, немытых тел. Ратники лежали на нарах, но большинство расположилось на полу. Лежали и сидели, кто-то вяло играл сам с собой в кости, почти все были в стельку пьяными.
- Мой мир, - сказал Тверд довольно. - Настоящие парни!
Я потихоньку выбрал свободное местечко под стеной. Тверд обратился к ратнику, что играл с собой в кости:
- Куда направляетесь, дружище?
Тот поднял воспаленные глаза, оглядел Тверда, сплюнул ему под ноги:
- Сыграем?
- В другой раз, - ответил Тверд, не смущаясь недружественным приемом или просто не замечал такой мелочи. - До Киева доедем вместе?
Лицо ратника скривилось, то ли от мук похмелья, то ли от пренебрежения разговором с простым смердом, не имеющим чести воевать и быть убитым, каким сейчас выглядел Тверд.
- Это военная тайна... А вдруг, ты лазутчик? Ждешь, когда проговорюсь, что прем на войну со стратигом Исхолом, что нас полворона, а на вооружении, не считая мечей и копий, триста автоматов, двенадцать пулеметов и две шестиствольные ракетные установки?
Я подпрыгнул, а ратник уже ржал во всю глотку, довольный бородатой остротой.
Мои глаза привыкли к полумраку. В темном углу вагона проступили очертания двух легких ракетных установок, какие создал генерал Засядько в 1815 году. Они несли боевые и зажигательные ракеты на три версты, и были приняты на вооружение русской армии, с успехом применялись в русско-турецкой войне 1828-1829 гг., генералом Ермоловым на Кавказе... Их потеснило только появление нарезного оружия, и то ненадолго. Там же в углу блестели медными боками длинные снаряды. Цилиндры, тщательно выточенные шесты для стабилизации полета... В какой год я попал?
Вагон дернулся, мимо раскрытой двери поплыла станция. Паровоз загудел, набирая скорость. В вагон ворвался свежий воздух, и, чем скорее несся поезд, тем быстрее выветривался застоявшийся запах грязи и нечистот.
Я подошел к раскрытой двери, облокотился на перекладину. Толстый брус отполирован множеством рук: локтей, ладоней, я долго стоял так, глядя на проносившиеся мимо островки деревьев, поля, далекие деревни, мелкие речушки...
Тверд перебудил многих, отыскивая однополчан, из его угла слышался гогот, звучные шлепки по спинам. Что не любил я в армии, так это нарочитую, просто показную, грубость. Даже закомплексованные интели, к которым я относил себя, в армии стыдливо прятали врожденную и плюс приобретенную интеллигентность, начинали искусственно смеяться грубым шуткам, сквернословили, о женщинах начинали говорить так, как раньше никогда бы себе не позволили даже в мыслях. Может быть, готовясь к таким недобрым делам, как убийство себе подобных, иначе нельзя, но хотелось бы, чтобы даже в таких вынужденных делах было подостойнее и попристойнее.
В вагоне висела ругань, иногда вспыхивали потасовки. Не всегда спор решали кулаки. Когда есть оружие, всегда хочется его использовать. Возле огнестрельного оружия ели и спали сотники, но острые мечи имелись у каждого. Здесь любой умел пользоваться разящей сталью, и у всякого меча рукоять удобно подогнана по ладони хозяина.
Иногда двобойцев успевали разнять, иногда не успевали. В вагоне слишком тесно, скученность повышает раздражительность, а здесь ехали настоящие мужчины, которые лучше работают острыми мечами, чем языком... Шла естественная убыль, а жалование отцы-командиры наверняка получили вперед на каждого, зато выплачивать научились у римлян после битвы...
Поезд двигался все-таки медленно, подолгу стоял на разъездах, ожидая встречного. На станциях мы вместе с ратниками выбегали за кипятком, иногда успевали перекусить в корчме, прежде, чем ее разнесут разгулявшиеся парни, дважды купались в озерцах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
