Как ни был далек день отбытия, а подкрался он быстро и неожиданно. Проснувшись однажды утром, Жбанков сообразил, что сегодня, и ни днем позже, пора в путь.
Начальствовать над пилотами был поставлен инженер Меринов, которого порекомендовал господин Циолковский.
Сами же «пилоты» на купца большого впечатления не произвели. Мужики как мужики. Один — Степан — большой, широкий, бородатый кузнец из деревни. Был он, правда, несколько сгорблен и вечно угрюм. Петр Алексеевич узнал загодя, что у Степана в деревне сгорела изба. Тот подался от такой беды в город, но и тут не нашел себе утешения. Потому и согласился хоть к планетам, хоть к черту с рогами. Был еще дед Андрей. В его внешности заключалось что-то бестолковое. Вечно он прохаживался, посмеивался, крутил цыбарки. Когда все вокруг работали, не мог найти себе дела, если только лбом его в это дело не ткнуть. Однако раньше состоял помощником у польского кондитера и научился от него кашеварить да железками ворочать.
Про третьего мужика, едва лишь на него поглядев, Жбанков подумал: «Бес в нем сидит». Мужика звали Вавила, был он малого росту, с руками и ногами не то чтобы кривыми, но этакими выгнутыми. Рыжие, чрезвычайно запутанные волосы сидели на нем, словно навозный шлепок, плотно облепливая неровности головы. Выпученные глаза вращались и сверкали, как у зверя, который приглядывается к окружающим на предмет закусить. Похоже, был он человеком задиристым и норов крутой имел.
Как бы там ни было, иных «пилотов» Гаврюха найти не сподобился. А между тем пора было в дорогу.
Утром, подойдя к окну, Петр Алексеевич почувствовал необычное волнение. Он увидел свой снаряд, который возвышался на заречных лугах, подобно колокольне. Туда его переволокли недавно на лошадях, причем пришлось делать изрядный крюк: через Мясницкий переулок напрямую груз не проходил по причине чрезмерной своей длины, а Смоленская улица оказалась перегорожена упавшим деревом. Убрать дерево городское начальство еще не успело, но приставило к нему жандарма для избежания нежелательных происшествий. Потом отдельно спасательную люльку перетаскивали и к снаряду крепили. Не хотел на нее Жбанков тратиться, да инженеры настояли и господин Циолковский рекомендовал на случай, ежели какой шальной небесный камень повредит снаряд. В люльке той все и уцелеют, да и до дому худо-бедно доберутся.
После девяти часов за речку потянулся народ. Все знали, что купец Жбанков собрался лететь, и каждый желал увидать это своими глазами. Издали людишки, окружившие «Князя Серебряного», походили на копошащиеся точки, и всякую минуту их число росло, пополняясь от дорог-ручейков.
Полдесятого заехал Меринов. Жбанков распрощался с семейством. Когда они подкатили на коляске к кораблю, народу было, как на ярмарке. Не хватало только каруселей и петрушек с дудками. Кроме стариков и мальчишек, можно было заметить и людей солидных, дворян, чиновников. Поговаривали, что даже сам градоначальник будет следить за отлетом из окна своего дома.
Не успел Жбанков соскочить с подножки, как к нему направился учитель Семенюка, который поздоровался и затеял разговор:
— Осмелюсь спросить, не будете ли в научных целях делать дагерротипы?
— Разберемся, — неопределенно ответил Меринов.
— Рекомендую также взять с собой в дорогу аппарат для съемки синематографических лент, — продолжал учитель.
Жбанков ответил невнятным бормотанием, и учитель отстал. Купец чувствовал себя неважно, отчего-то его мелко трясло, в груди то и дело противно холодило. А сотни обращенных к нему взглядов делали самочувствие и вовсе невыносимым.
— Пойду проверю, все ли на месте, — сказал Меринов и оставил купца одного.
Вслед за инженером последовал кучер, затаскивая в снаряд багаж. Купец глянул ему в спину, и ему вдруг стало обидно, что какой-то кучер заходит вперед него.
Конечно, Петр Алексеевич был в снаряде и раньше, еще в разгаре строительства. Внутреннюю обстановку и расположение комнат он нашел вполне удовлетворительной и даже начал прикидывать, где быть гостиной, где кухне, где людской. Однако господин Циолковский в тот раз прогнал его.
После молебна приблизился полицмейстер, крутанул ус и внимательно оглядел корабль.
— На порохе полетите? — прищурился он.
— Никак нет, — ответил купец раздраженно, про себя подумав: «На курином помете!» — На керосине особом и на жидком воздухе.
— Я так и знал, что на керосине, — сказал полицмейстер. — Пойду велю пожарную команду позвать. Как бы сено не загорелось.
Подходили еще люди, что-то спрашивали, участливо заглядывали в глаза, трясли руку. Жбанков видел их, словно в тумане, и отвечал часто невпопад.
Вернулся инженер.
— Все готово, — сказал он. — Можно лететь!
— А что, — спросил Жбанков, — сам Константин Эдуардович не будет наблюдать?
— Его к губернатору вызвали, — услужливо сказал кто-то из присутствующих. — Губернатор тоже, говорят, хочет к планидам лететь…
Жбанков нахмурился. Хитер губернатор, мало, что в долю вошел, хочет свое дело затеять! Вовремя, ох, вовремя купец летит…
В последний момент откуда-то выскочил помещик Дрожин.
— Петр Алексеевич, душа моя, думал уж не успею! — воскликнул он, сжимая купца в объятиях. — Лошадей едва не загнал.
— Да что ты право! — рассердился Жбанков. — Чай не на войну провожаешь!
— Ты, Петр Алексеевич, как полетишь, то про себя думай, что я загадал для нас бутылочку наливки, своей, вишневой. Как вернешься — нарочно для тебя достану, и мы ее с тобой порешим. Верно?
Тут уж растроганный Жбанков сам приобнял его, задержался на миг, хлопая по плечу, а после перекрестился и шагнул в темный провал, зиявший на боку «Князя Серебряного». Тотчас Степан громко захлопнул за ним железную дверцу, накрепко закрутил запорное колесо.
В полутьме, хватаясь за холодные скобы, Жбанков взобрался к своей каюте, где ему надлежало пребывать до конца путешествия. Багаж уже был здесь.
— Ты, барин, сразу ложись на лавку и лежи там, пока не позовут, — сказал Степан хриплым басом. — А мы уж не посрамим.
Жбанков нащупал в полутьме широкую койку, обитую мягкими кожаными подушками, и завалился на нее вместе с сапогами. Пахло, как в кузнечной мастерской, и к тому же доносился звон и лязг, словно поблизости катали стальные болванки. Между ударами купец прослышал какой-то визг, похожий на плач бездомного щеночка. Потом понял — за стеной скулит Гаврюха. Его тоже оставили одного в железном узилище.
А через минуту Петр Алексеевич перестал слышать и звон, и Гаврюхины стенания, потому что в снаряде заурчали насосные машины.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
