Отдыхая после трех операций подряд, замечаю, что Ам проходит мимо. Мне нужно с ним поговорить. Сегодня. И я чувствую, как взгляд Хауфа сверлит мой затылок, его угроза эхом отзывается в моем мозгу.
Я разорву твой мир на части.
Он непреклонен в отношении моего отъезда из Сирии и сделает все, чтобы это произошло. За все те месяцы, что я его знаю, никогда не понимала его отчаяния. Но сегодня в моем мозгу раздается шепот. Результат моего разговора с Лейлой.
Что плохого случится, если ты задашь вопрос? Ты просто получишь информацию. Просто чтобы знать, сколько это стоит. Сделай это для нее.
— Ам — выпаливаю я, и он останавливается, поворачиваясь ко мне.
— Да? — говорит он удивленно. Он моложе, чем выглядит, но, учитывая все происходящее, неудивительно, что мужчина лет под тридцать начинает седеть.
— Я… э… я думала о… — заикаюсь я и ругаю себя. Мне следовало подумать, что сказать.
— Тебе нужна лодка, Салама? — говорит он, переходя к делу, и мое лицо становится горячим.
Хватаюсь за свой испорченный лабораторный халат, сминая грубую ткань. Он думает, что я трусиха. Из всех людей, которые просили у него выхода, это я. Последний и единственный фармацевт в трех районах.
— Нужна? — повторяет он, поднимая брови.
В моей памяти мелькает тревожное выражение лица Хамзы.
— Да.
Он поворачивается в сторону, проверяя, есть ли кто-нибудь в пределах слышимости, прежде чем сказать:
— Хорошо. Встретимся в главном коридоре через десять минут.
Могу выделить ему несколько минут, прежде чем доктор Зиад или Нур начнут меня искать. Доктор Зиад всегда настаивает, чтобы я брала перерыв. Но мои ладони всё равно покрываются потом. За десять минут может произойти многое. Внезапная дыхательная недостаточность, остановка сердца, у другого пациента рвота кровью и желчью. Что угодно. Но я обещала Хамзе. Лейла — моя сестра, моя единственная семья. Она беременна ребенком моего брата. Тот, о котором он не знал и с которым никогда не встретится. И мне нужно хотя бы знать, можем ли мы себе это позволить. Я также не хочу проверять пределы возможностей Хауфа. Если он выполнит свою угрозу, сегодня может быть мой последний день работы в больнице.
— Лилейники, — шепчу я, идя в главный зал, направляя взгляд на грязный пол. — Расслабляют мышечные спазмы и судороги. Могут вылечить яд мышьяка. Лилейники. Лилейники…
Главный зал заполнен пациентами, и я понимаю, почему Ам выбрал это место. Это бесплатная реклама для всех, кто находится в пределах слышимости. Они узнают, кто такой Ам, чем он занимается и что он им обещает: шанс на жизнь.
Ам каждый день приходит в больницу в поисках людей, которые могли бы принять его предложение. Оплата в виде пожизненных сбережений за возможность уплыть на лодке на другой континент, о котором многие из нас читали только в книгах. Все в больнице знают Ама, даже доктор Зиад, который твердо убежден, что больше людей должны оставаться в Сирии. Хотя он никогда не остановил бы никого, кто решил уйти, учитывая, что он отослал свою семью. Пока Ам не мешает спасать жизни пациентов, он волен распространять свои планы. И Ам делает именно это. Он держится подальше от всех врачей, сосредотачиваясь на пациентах. Он следит за тем, чтобы все знали об успешных переходах, показывая людям фотографии тех, кто наконец достиг берегов Европы. Никто не захочет рискнуть утонуть, не будучи уверенным, что это сработало. В какой-то момент. Но тогда, возможно, даже без доказательств малейший шанс на выживание лучше, чем жить во власти геноцида.
Никто не сядет в шаткую лодку в море, если есть другой выбор.
Среди усталых лиц выделяется Хауф с блестящими глазами и понимающей ухмылкой.
Возможно, причину, по которой он хочет сломать меня, чтобы посадить на лодку, можно объяснить с научной точки зрения: он — защитный механизм, созданный моим мозгом и пытающийся обеспечить мое выживание любыми необходимыми средствами. Но все же мой желудок гложет от предчувствия того, какие ужасы ждут меня от его рук.
Через десять минут Ам находит меня в главном коридоре. Он пробирается через море тел, пока не достигает меня у полуразбитого окна, закрытого тонкой простыней.
Моя нервная система выходит из строя, пропуская электрические импульсы по всему телу, которые не могу успокоить, какие бы методы я не использовала. Моя паранойя по поводу неожиданного появления доктора Зиада очень высока, и засовываю руки в карманы, чтобы скрыть их дрожь. Не думаю, что смогу продолжить этот разговор, если бы он меня увидел. Я отворачиваюсь от своего народа.
— Итак, сколько вас? — спрашивает Ам, и я резко поворачиваюсь к нему.
— Двое, — говорю я. Мой голос звучит слабым.
Он изучает меня секунду.
— Это вся твоя семья?
Мое сердце разбивается на кусочки и вылетает сквозь грудную клетку.
— Да.
Он кивает, но выражение его лица бесстрастно. Сейчас нет ничего необычного в том, чтобы иметь семью из одного человека.
— Я отвезу тебя в Тартус, — говорит он так, будто обсуждает погоду. —Оттуда обычно отплывает лодка. Примерно полтора дня через Средиземное море и вы доберетесь до Италии. Там вас будет ждать автобус, который отвезет вас в Германию. Самое главное – попасть в Италию.
Моё сердце трепещет от каждого его слова. И, несмотря на его сухой тон, я вижу, как передо мной разворачивается путешествие. Лодка мягко покачивается над синим морем, вода плещется о берега, обещающие безопасность. Лейла поворачивается ко мне, с ее губ срывается искренний смех: «Мы в безопасности». Тоска разрывает мой желудок.
Плачет ребенок, разрушая мои мечты, и стоны пациентов внезапно оглушают мои уши. Нет. Нет. Как я могу думать о своей безопасности, когда поклялась исцелять больных?
Но Лейла беременна, и я обещала Хамзе. Лейла никогда бы не уехала без меня, и я не могу допустить, чтобы она осталась одна в Европе, когда она почти не говорит по-английски, не говоря уже о немецком или итальянском. Будучи беременной девушкой и находясь в полном одиночестве, она стала бы легкой добычей. Монстры не ограничиваются Сирией.
Нерешительность — это яд, прорастающий в моих кровеносных сосудах.
Я прочищаю горло.
— Сколько это стоит?
Он обдумывает это.
— Четыре тысячи долларов. И там очередь.
Я моргаю.
— Что?
— Я торгую в долларах. Лиры слабые. Четыре тысячи долларов. По две тысячи каждая.
Кровь отхлынула от моего лица, и во рту пересохло. Это больше того, что у нас есть. Вначале Бабе удалось снять шесть тысяч долларов, но большая часть денег ушла, поскольку цены на еду выросли. У нас едва осталось три тысячи.
Он замечает изменение моего выражения лица и фыркает.
— Вы думали, что добраться до Европы будет дешево? Думали, что это будет легко? Мы говорим о контрабанде целых двух человек на другой континент. Не говоря уже о том, чтобы подкупить всех солдат по пути туда.
Я потеряла чувствительность в ногах.
— Ты… ты не понимаешь. Другой человек, она моя невестка. Она на седьмом месяце беременности. Если она отдаст… Деньги понадобятся ей, чтобы выжить, у нас нет столько. Пожалуйста.
Он рассматривает меня с минуту.
— Четыре тысячи долларов, и я позволю вам обойти очередь ожидания. Вот насколько простирается моя вежливость. Не тратьте слишком много времени на размышления об этом. Лодка никого не ждет.
И с этими словами он уходит, оставив меня прикованной к земле, а Хауф смотрит ему вслед, прищурив глаза. Интересно, что мой мозг сделает с этим препятствием.
Глава 4
Когда доктор Зиад находит меня, я нахожусь на полу в углу одной из послеоперационных палат, сжимая колени и раскачиваясь взад и вперед, дрожу и плачу, пытаясь успокоиться. Две маленькие девочки лежали неподвижно передо мной, с пулевыми отверстиями в горле. Военные снайперы занимают позиции на крышах зданий на границе между военными постами и зонами, контролируемыми Свободной Сирийской Армией. Девочки на вид лет семи, одежда порвана, колени поцарапаны. Жертвами снайперов всегда становятся невиновные, которые не могут дать отпор. Дети, пожилые люди, беременные женщины. Свободная Сирийская Армия сообщила доктору Зиаду, что на раннем этапе военные будут преследовать их ради удовольствия. Даже Лейла в октябре чуть не попала в аварию; теперь ей не разрешено выходить из дома. Никогда. Не без меня.
