Но порой ссора была до того запутанной, что даже Фил ничего не мог понять. Вот, допустим, разругались два пирата. Как водится, отдубасили друг друга, но и после драки не разобрались, кто же из них победил, а значит — прав. Приводят их к Филу. Остальные пираты, сопя, ждут, что скажет адмирал.
— Ну, — спрашивает он, — из-за чего хари друг другу расквасили? Что, сами не помните? Тогда — седлайте-ка оба коней и — марш в горы, стервецы!
Оба спорщика вскакивали на коней и отправлялись в разные стороны. Без оружия, имея при себе лишь лассо. Победителем становился тот, кто, выследив в горах своего соперника, заарканивал его и, связанного, доставлял на площадь перед таверной.
В первый раз, когда Фила выбрали адмиралом, ему было девятнадцать лет. Но уже тогда старые пираты, даже втихомолку не осмеливались назвать его молокососом. Да и причин для этого не было. Возраст… ну, что значит возраст, если человек умен, ловок, изворотлив и не бросает слов на ветер. Скажет что-то и — и словно полено в землю вогнал одним ударом кулака. В море ходит с малолетства, года три уже покапитанил, вроде не капитан на вид — мальчишка, но это только на вид…
Была в молодом адмирале некая внутренняя, скрытая сила, которая отличала его от других пиратов. Он никогда не хвастал своей ловкостью, меткостью в стрельбе или познаниями в морском деле. Разговаривал мало и неохотно. Редко улыбался. Но стоило Филу выйти на улицу, и юные фрис-чедки вцеплялись в него взглядами так же крепко, как черноголовые птицы-тайфунники мертвой хваткой вцеплялись в охотничьи шесты. Он ни в кого не влюблялся — влюблялись в него. Фил не торопился с женитьбой. Подождут, снисходительно ронял он, никуда не денутся, пока сам себе не выберу самую лучшую.
Наполовину голландец, наполовину португалец, он никогда не бывал в Европе, но его туда и не тянуло. Только однажды, увлекшись в океане погоней за купеческой караккой, увидел вдали смутные очертания португальского берега. Никаких чувств у пиратского адмирала это не вызвало. Чужая земля, равнодушно подумал он.
Европейцев он если и уважал, то разве что за их умение мастерски изготавливать оружие и доспехи.
От площади веером расходились несколько городских улиц, застроенных крепкими одноэтажными домами из бревен мапу, дуба и манцинеллы. В одном из них вместе со стариком Дукатом жил Фил. Изнутри на стенах были развешаны военные трофеи. Ланские аркебузы с: ложами из черного дерева, инкрустированные костью. Венецианские колчаны, покрытые красной кожей с искусно тисненными на ней рисунками. Легкие, как пушинки, клинки и кинжалы из Толедо. Мадридские мушкеты со стволами из Дамаска. Пистолеты из Брешии, покрытые топкой чеканкой, и пистолеты из Нюрнберга, инкрустированные костью и перламутром…
При себе Фил обычно носил шестизарядный аугсбургский револьвер с кремневым замком, стилет, спрятанный под курткой, и кинжал в ножнах — на поясном ремне. Красивое оружие было его слабостью. Увидев на захваченном судне очередной великолепно сделанный трофей, Фил сразу оживлялся, и в глазах его появлялся сумасшедший блеск.
Прежними владельцами оружия, которое хранилось в доме Фила, были богатые европейцы, большей частью испанцы. Если кому-то из них удавалось уцелеть после нападения пиратов, ничего хорошего это не обещало. Фил говорил пленнику: «Не дуйся, дружище, но у тебя слишком красивое оружие, и у такого оружия может быть только один хозяин — это я. Поэтому в плен я тебя брать не стану. Прощай». И, вежливо наклонив голову, стрелял в пленника, не целясь, из револьвера.
Европейцы казались ему странными людьми. Почему, недоумевал он, их так безудержно влечет к золоту, к богатству? Почему тамошние католики и протестанты так ненавидят друг друга? Уж коль у них один на всех небесный дурак, то зачем же его делить между собой?
Для фрис-чедцев золото было всего лишь металлом, на который они обменивали в поселениях Карибских пиратов нужные товары. Порох, свинец, оружие, парусину, такелаж — то, что соседи, в свою очередь, с избытком награбили сами. Всего этого на острове и так хватало. Но Фил опасался, вдруг испанцам придет в голову надолго блокировать все подходы к острову, и потому запасался военным и корабельным снаряжением впрок.
Пшеницу, скот, соль, вино, ром, строительные материалы и инструменты обменивали в испанских городках на материке — на сахар и кожи, которые до этого перехватывали около Кубы, грабя там торговые парусники. Обмен происходил просто и скучно Скучно, потому что пираты заранее знали, что застигнутый врасплох испанский комендант уныло прокричит им с берега:
— Указом его королевского величества нам запрещено торговать со всеми, кто не является подданными его величества!
А испанские коменданты, в свою очередь, заранее знали, что пираты ответят:
— А мы на ваше его величество начхать хотели! Или давайте меняться, пока мы в настроении, или сейчас откроем огонь из пушек по вашим хибарам!
«И силой оружия они вынудили нас согласиться на обмен, который, однако же, был произведен, честно и без обмана», — так писали потом коменданты в своих рапортах губернатору. Это было чистой правдой. Обмен производился спокойно и ко всеобщему удовольствию.
Во время таких мирных, торговых рейсов пираты применяли оружие крайне редко, только когда уж очень припрет. Поугрожать — да, это надо, это входит в правила игры, а вот стрелять ни к чему. Торговля — это не война, торгуя, убивать невыгодно, иначе в другой раз, придя в это же место с товарами, останешься с носом.
С племенами караибов, которые обитали на некоторых островах, пираты торговали лишь изредка. Этих воинственных гордых индейцев становилось все меньше. Их убивали и испанцы, и европейские пираты. Караибы озлоблялись. Когда-то, задолго до Колумба, они пришли на эти острова с материка, перебили почти всех здешних, мужчин из племени араваков, а аравакских женщин взяли в плен. С тех пор так повелось, что мужчины-караибы говорили на своем языке, а их женщины — по-аравакски. Караибы уже давно поняли, что белокожие пришельцы приносят с собой смерть. Проигрывая сражения, индейцы кончали жизнь самоубийством, уничтожив перед этим своих жен и детей. Европейцев они ненавидели, по и сами отличались коварством. Бывало, что, даже согласившись на мирный обмен, караибы вдруг, из засады, обрушивали на корабли пришельцев град отравленных стрел.
Фил предпочитал не связываться с ними. Это, однако, не мешало ему отзываться о караибах почтительно. Он ощущал в себе некое странное родство с ними, Как коренные фрис-чедцы, так и караибы, подобно крестьянам, считали Карибское море своим родным полем и любили это поле одинаковой искренней любовью. Это их и объединяло — незримо, исковерканно, но объединяло.
