Пафнутьев увидел Евдокию Ивановну гораздо раньше, чем ему хотелось бы. Это произошло на следующее утро.
К нему заглянул Худолей, помолчал, стоя у окна, дождался момента, когда Пафнутьев оторвется от бумаг, и обронил негромко:
– Посетителей принимаешь, Паша?
– Я никого не вызывал.
– Да и не надо. Хорошие посетители всегда сами приходят. А вот плохих случается доставлять силком. Некоторых даже в наручниках. Они, конечно, сопротивляются, слова нехорошие громко произносят, иногда даже грозятся…
– Ладно, уговорил. Кого нам с утра бог послал?
– Евдокию Ивановну. Так она себя назвала. Сказала, что вы с ней договаривались повидаться.
Пафнутьев молча наблюдал, как Худолей кого-то поманил ладонью из коридора, впустил Евдокию Ивановну в кабинет, подставил ей стул у стола босса.
– Здравствуйте, Павел Николаевич, – негромко проговорила женщина и осведомилась: – Вы меня не прогоните?
– Что вы, Евдокия Ивановна! Я очень рад вас видеть. Дверь моего кабинета всегда открыта для вас!
– Вы не пошутили, когда сказали, что моя дочка что-то там подсказала вам?
– Есть вещи, которыми не шутят, Евдокия Ивановна.
– В таком случае вот вам от нее письмишко. – Женщина положила на стол скомканный листок бумаги. – Его зовут Зайцев Игорь Сергеевич.
– Кого? – Голос Пафнутьева чуть дрогнул.
– Парнишку в белой курточке с металлическими пуговицами.
– Так… – Пафнутьев замолчал.
Это было все, что он смог произнести.
– Он закончил летное училище и сейчас работает в аэропорту города Ростова-на-Дону. Кем – не знаю. Но думаю, что для вас будет не слишком сложно это установить.
– Так, – повторил Пафнутьев. – У меня, Евдокия Ивановна, только один вопрос. Не хотите ли вы работать в нашем учреждении?
– Охотно, – с улыбкой ответила женщина. – Даже на полставки. Моя задача была не слишком сложной. Я навестила нескольких матерей, дети которых учились в десятом классе вместе с моей Светой, и поговорила с ними за чашкой чая.
– Когда же вы успели?! – воскликнул Пафнутьев.
– Вчера. Сразу после вашего ухода.
– И что?..
– А то! – с легкой дерзостью ответили женщина. – Еще в школе он собирался поступать в летное училище.
– Поступил? – спросил Пафнутьев, уже догадываясь об ответе.
– Поступил. Закончил. Получил направление в Ростов.
– Значит, сейчас ему под тридцать?
– Да. Двадцать восемь, – уточнила Евдокия Ивановна.
– Жена? Дети?
– Да, Павел Николаевич. И жена, и дети. Мальчик и девочка.
– В Ростове-на-Дону?
– В Ростове, Павел Николаевич. И портрет на доске почета. В курточке с железными пуговицами.
– В той самой? – с улыбкой полюбопытствовал Пафнутьев.
– Нет. Из той он вырос. Сейчас на нем темно-синяя. В жаркую погоду им разрешено надевать белую. Но тоже с железными пуговицами.
– Какой ужас, – почти неслышно пробормотал Пафнутьев.
– Что вас так ужасает, Павел Николаевич? – спросила женщина и наконец-то тоже легонько улыбнулась.
– Вы меня ужасаете, Евдокия Ивановна. Точнее сказать, ваша сверхъестественная проницательность. У меня есть для вас вопрос, но я не решаюсь его произнести.
– Не робейте, Павел Николаевич. Задавайте ваш вопрос. Я вам на него отвечу.
– Хорошо. – Пафнутьев сцепил ладони в один сдвоенный кулак, плотно положил его на стол. – Значит, так. Меня интересует почти невероятная возможность того, что… – Павел замялся.
– Цела курточка, – негромко произнесла женщина. – Вчера я держала ее в руках. Мама мальчика Игорька хранит ее в шкафу как реликвию. Ухаживает за ней, проветривает на свежем воздухе и снова вешает в шкаф.
– Вы видели эту курточку?! – пробормотал потрясенный Пафнутьев.
– Все пуговицы на ней целы, Павел Николаевич. Но к ним не мешает присмотреться повнимательнее. У меня осталось впечатление, что они не все одинаковы.
– А почему вы заговорили о пуговицах?
– Я видела, как во время нашего прошлого разговора вы несколько раз вынимали из ящика стола ржавый железный комочек, внимательно его рассматривали и бросали на прежнее место. Вот я и подумала, не то ли это послание, которое вы получили с того света от моей Светы? А, Павел Николаевич? Ведь, кроме железной пуговицы, на месте преступления ничего не может остаться. Разве что косточки.
– Вы очень мужественный человек, Евдокия Ивановна.
– У меня десятилетняя закалка.
– Это чувствуется. Я только сейчас осознал тяжесть молотка, лежащего на вашем подоконнике.
– У меня к вам только одна просьба, Павел Николаевич.
– Слушаю вас внимательно.
– Не мешайте мне. Вы меня услышали? Я не смогу жить, если не сделаю того, что положено. Да и Света не простит мне слабинки. Мы же с ней каждую ночь беседуем. Она верит в вас, но и меня не сбрасывает со счетов.
– Она знает о вашем молотке?
– Это ее подсказка, – ответила женщина уже от дверей. – Если понадоблюсь, позвоните. Всякое бывает. Вдруг чего-нибудь внятное произнесу, – проговорила она, шаловливо подмигнула Пафнутьеву и вышла из кабинета.
Павел поднялся, выглянул в коридор и плотно прикрыл дверь. Потом, поколебавшись, он два раза повернул ключ в замке. Не хотелось ему сейчас ни с кем разговаривать, отвечать на чьи-то вопросы, спрашивать кого угодно о чем-либо.
У него было такое ощущение, будто Евдокия Ивановна не ушла из его кабинета. Она все еще здесь, сидит на стуле, на который ее усадил Худолей, и посматривает на него, Пафнутьева, улыбчиво и почти снисходительно.
«Ну что ж, уважаемая Евдокия Ивановна. Давайте продолжим, если не возражаете. Изымать у вас молоток как орудие будущего смертоубийства, думаю, бесполезно. Вы завтра же обойдете своих подружек и соберете десяток таких молотков, если они вам понадобятся».
«Нисколько в этом не сомневайтесь».
Пафнутьев почти увидел, как женщина усмехнулась.
«У меня такое ощущение, что у вас приготовлен не только молоток. Признавайтесь, Евдокия Ивановна».
«Правильное ощущение».
«И не только у вас, не так ли?»
«Вы опять угадали».
«Сколько же вас?!»
«Вполне достаточно, Павел Николаевич, даже не сомневайтесь».
«И что-то огнестрельное у вас тоже есть, да?»
«Есть. Мы ведь не верим вам, Павел Николаевич».
«Мне не верите?! – ужаснулся Пафнутьев, вышагивая по кабинету от двери до окна. – Мне лично?!»
«Глаза у вас вроде бы честные, и усердие чувствуется. А вот возможностей маловато».
«Возможностей для чего?!» – почти вскричал Пафнутьев, доведший себя до гнева в этом мысленном разговоре.
«Чтоб посадить злодеев, – спокойным негромким голосом ответила Евдокия Ивановна. – Статью найдут удобную. Справки соберут. Детишки, дескать, хворают. Жену надо в больницу класть. Мать помирает. Ко времени суда у них у всех жены забеременеют. Звонки опять же от начальства, письма от рабочих коллективов. А там, глядишь, и амнистия подоспеет». Женщина горько усмехнулась и вдруг испарилась из кабинета.
Да и настойчивый стук в дверь разрушил сосредоточенность этой странной беседы.
– Кого там еще черти несут? – пробормотал Пафнутьев, поворачивая ключ в замке и открывая створку.
На пороге стоял Худолей.
– Некстати? – спросил он, пятясь в коридор.
– Входи, – буркнул Пафнутьев. – Садись. – Он кивнул на стул, еще не остывший после ухода Евдокии Ивановны. – Рассказывай.
– Что рассказывать-то, Паша?
– Все рассказывай. Как на духу. Без утайки.
– Значит, так. В нашу забегаловку отныне с собой приносить ничего нельзя. Говорят, подадим все, чего пожелаете. Но по тройной цене, Паша! Другими словами, перекрыли дыхалку. Я подхожу к директору этой забегаловки. Михалычем его зовут. Мол, это непотребство касается и нас? Мы же постоянные ваши гости, ни в чем дурном не замечены, ведем себя пристойно и даже примерно. К девочкам вашим, к официанткам, не пристаем, матом не ругаемся, в долг не пьем, ночевать не остаемся…
– А он? – перебил его Пафнутьев.
