Если анализировать индексы фертильности по отдельным странам, можно лишь удивляться стиранию арифметической границы между развитым и развивающимся мирами.
В таблице 1 приводятся данные о рождаемости в 1981 и 2001 годах в группе наиболее населенных или наиболее значимых стран мира. В большом числе этих стран индексы фертильности колеблются от 2 до 3 детей на одну женщину. В некоторых странах, недавно классифицировавшихся как слаборазвитые, уровни фертильности равны уровням фертильности в западных странах. Китай и Таиланд с показателем 1,8 ребенка на женщину располагаются между Францией и Великобританией, где уровни фертильности составляют соответственно 1,9 и 1,7. Иран, входящий в состав «оси зла», имеет тот же уровень фертильности (2,1 — в 2002 г. и 2,6 — в 2001 г.), что и Соединенные Штаты — самопровозглашенный лидер «оси добра», который, надеюсь, вскоре останется ее единственным участником (Детальнее о демографической эволюции в Иране см.: Ladier M. Population, societe et politique en Iran, de la monarchie a la republique islamique// These EHESS. — P., 1999).
Таблица 1
Уровень фертильности в мире
Конъюктурный коэффициент фертильности, число детей на одну женщину
Еще не повсюду демографический переход завершился. Можно, в частности, указать на Боливию, где уровень фертильности — 4,2 ребенка на женщину. В части мусульманского мира и в Африке сохраняются высокие уровни фертильности. Но даже в Африке, за исключением таких маргинальных стран, как Нигер и Сомали, отчетливо просматривается начало процесса снижения рождаемости. И этот процесс уже далеко продвинулся в мусульманских странах.
Анализ индексов фертильности показывает, что мусульманский мир как демографическая цельность не существует. Разброс в уровнях достигает максимальных величин: от 2 детей на женщину в Азербайджане до 7,5 — в Нигере. Исламский пример резюмирует состояние всего «третьего мира» на переходном этапе. Бывшие советские республики Кавказа и Средней Азии, где были достигнуты большие успехи в ликвидации неграмотности при коммунистическом режиме, находятся в первых рядах, с уровнем фертильности между 2 в Азербайджане и 2,7 в Узбекистане. Далеко вперед продвинулся Тунис — 2,3 ребенка на женщину, что значительно лучше, чем в Алжире (3,1) и Марокко (3,4). Но в целом Магриб, колонизованный Францией, развился быстрее, чем сердце арабского мира — Ближний Восток, которому удалось избежать прямого господства со стороны Европы.
Те, кто считает контроль за уровнем фертильности необходимой составной частью прогресса, должны признать очевидность позитивного влияния Франции в Северной Африке и с еще большим основанием — России в Центральной Азии. Действия Франции в этой области носили многогранный характер вследствие сложных последствий миграционных потоков в обоих направлениях и знакомства с обычаями метрополии, как это показал Юссеф Курбаж (Courbage Y. Demographic transition among the Magreb peoples of North Africa and in the emigrant community abroad // Ludlow P. Europe and the Mediterranean. — L.: Brassey’s, 1994). Действия же России были прямыми и решающими: Советский Союз добился полной ликвидации неграмотности в своей сфере влияния. Ни одна другая колониальная держава ничего подобного не сделала. Колониализм коммунистического типа, таким образом, оставил некоторые позитивные следы.
Некоторые мусульманские неарабские страны, такие как Турция с индексом 2,5 в 2001 году и Иран с индексом 2,1 в 2002 году, никогда не являвшиеся колониями, почти завершили демографический переходный период. Еще более удаленные от арабского мира Индонезия и Малайзия, исламизированные значительно позднее, также приближаются к завершению перехода, демонстрируя индексы 2,7 и 3,2 соответственно (В Малайзии имеется значительное китайское этническое меньшинство).
Таблица 2
Уровень фертильности в мусульманских странах
Конъюктурный коэффициент фертильности, число детей на одну женщину
Неколонизованный арабский мир (или поздно и поверхностно колонизованный) продвинулся не столь значительно. Тем не менее он быстро прогрессирует. В 2001 году индекс фертильности в Сирии составлял еще 4,1 ребенка на женщину, однако в Египте — уже 3,5, чуть больше, чем в Марокко.
В некоторых мусульманских странах контроль над рождаемостью делает лишь первые шаги. И индексы фертильности остаются здесь высокими: 5-5,3 — в Ираке, 5,6 — в Пакистане, 5,7 — в Саудовской Аравии, 5,8 — в Нигерии (В Нигерии проживает большое число христиан). Высокий индекс в Палестине является социологической и исторической аномалией, что связано с войной, с оккупацией. На другой стороне — среди израильских евреев — также наблюдается высокая рождаемость, что является отклонением от ситуации среди западного населения с высоким уровнем образованности. Детальные данные выявляют подлинный культурный раскол среди еврейского населения. У его «светской» части и у «умеренно религиозных» средний индекс достигает 2,4, тогда как среди «религиозных ортодоксов» и «ультраортодоксов» — 5, что является результатом роста рождаемости в этой группе (у собственно ультраортодоксов — 7) [Courbage Y. Israel et Palestine: combine d’hommes demain? // Population et societes. — No 362. — 2000. — Nov].
Остается группа мусульманских стран, где демографический переход еще по-настоящему не начинался и где индекс фертильности равен или превышает 6 детей на одну женщину: 6 — в Афганистане и Мавритании, 7 — в Мали, 7,3 — в Сомали, 7,5 — в Нигере. Однако рост грамотности в этих странах гарантирует, что и им не удастся избежать общей судьбы человечества: контроля за рождаемостью.
Кризисы переходного периода
Взятые вместе, массовая ликвидация неграмотности и контроль за рождаемостью дают нам картину истории мира, намного более вдохновляющую, чем та, которая нам преподносится с экранов телевидения. Эти параметры показывают нам человечество, преодолевающее слаборазвитость. Если бы мы последовательнее считались с ролью этих параметров, мы бы были не только оптимистами. Мы бы уже праздновали вступление человека в решающую стадию своего развития.
Средства массовой информации, тем не менее, не несут ответственности за наше искаженное видение истории. Прогресс, как и предполагали философы Просвещения, не может быть прямолинейным, легким, беспрепятственным восхождением во всех областях. Разрыв с традиционной жизнью, с ее однообразной рутиной, невежественностью, высокой рождаемостью и высокой смертностью, порождает в первый момент, как это ни парадоксально, столько же замешательства, страданий, сколько надежд и обретений. Очень часто, а возможно даже и в большинстве случаев, подъем культурного и умственного уровня сопровождается кризисом переходного периода. Дестабилизированное население становится склонным к чрезмерно насильственным формам социального и политического поведения. Достижение современного ментального уровня зачастую сопровождается взрывом идеологического насилия.
Впервые этот феномен проявил себя не в «третьем мире», а в Европе. Большинство составляющих ее сегодня столь мирных наций пережили яростную, кровавую идеологическую и политическую фазу развития. Выявившиеся ценности были различными: либеральными и эгалитарными во время Французской революции, эгалитарными и авторитарными — в ходе русской революции, авторитарными и антиэгалитарными — при нацизме. Не забудем и столь благоразумную Англию, которая, однако, была страной первой революции на континенте, положившей начало его современной истории обезглавливанием короля в 1649 году. Английская революция хорошо иллюстрирует парадокс модернизации. Никто не отрицает ключевой роли Англии в политическом и экономическом взлете Европы. Она была страной, где рано покончили с неграмотностью. Но одним из первых видимых последствий начала современного этапа развития в Англии был как раз получивший идеологическое, политическое и религиозное выражение кризис, ввергнувший страну в гражданскую войну, которую европейцам сегодня трудно понять.
Хотя мы и осуждаем насилие, думается, что мы поняли общий смысл яростных столкновений, связанных с Французской революцией, русским коммунизмом, германским нацизмом. Ценности, нашедшие выражение в ходе этих позитивных или негативных событий, представляются по-прежнему современными, поскольку они выражены на светском языке. Но сколько европейцев смогут сегодня занять чью-либо сторону в метафизическом конфликте между протестантами-пуританами Кромвеля и криптокатолическими сторонниками королей Стюартов? Именно во имя Бога убивали друг друга (хотя и в умеренных масштабах) в Англии XVII века. Я сомневаюсь, что сами англичане считают сегодня военную диктатуру Кромвеля необходимым этапом на пути к либеральной Славной революции 1688 года. Пьер Манан был прав, поместив в начало своей антологии либерализма памфлет поэта и революционера Мильтона «О свободе печатать без разрешения и цензуры», изданный в 1644 году. (В русском переводе — «Ареопагитика», или «О свободе печати». — Прим. ред.) [Manent P. Les liberaux. — P.: Gallimard, 2001] Однако в этом произведении обнаруживается столь же неистовства в защиту религии, сколь и в защиту свободы. В другом памфлете тот же автор и деятель пять лет спустя оправдывает казнь Карла I.
