Через некоторое время письмо имело продолжение. Мне предстояло лететь в Чокурдах. На обратном пути, уже в воздухе, сообщили: Якутск закрылся из-за непогоды. Нам предложили следовать на запасной аэродром. Я решил садиться в Тикси, заправиться топливом и лететь дальше. И главное, я вспомнил: Дина писала, что там нынче обитал Тимоха Шмыгин.
Аэропорт находился на берегу Ледовитого океана, дул боковой ветер со снегом. При заходе на посадку пришлось исполнить настоящий танец со штурвалом в руках. Из самолета я вышел мокрым и поднялся в диспетчерскую. Подписывая задание, спросил про Шмыгина.
– Только что был здесь, – сказал диспетчер. – Кого-то встречал. Вы можете позвонить, у него есть телефон.
– Давай приезжай! – заорал Тимка, когда я позвонил ему домой. – У меня как раз гости. Попьем вина, расправим крылья, хоть наше Тикси и не Кавказ.
– Вот это точно! Ваше Тикси далеко не Анапа и не Кавказ. Тут и без вина ветер с ног сшибает. Так ты усек, через час вылетаю!
– Хорошо, подожди, я сейчас подскачу!
Через час, когда я, потеряв терпение, хотел захлопнуть дверь и начать подготовку к полету, к самолету подъехала пожарная машина. Из кабины выпрыгнул постаревший и пополневший Элвис Пресли, но глаза оставались теми же плутоватыми, шмыгинскими. Мы церемонно обнялись и, подшучивая друг над другом, отошли чуть в сторону от самолета.
– С Динкой мы разошлись, – начал рассказывать Тимка. – От меня у нее девка. Поди, уже вовсю за парнями ухлестывает. А Динка, она, как и многие в ее возрасте, принца искала. К сожалению, я до той планки не дотянул. И чтоб тепло было, а здесь, в Якутии, сам видишь, какие условия. Я – в рейсах, она – с оледеневшими пеленками. Начала скулить: домой хочу. Я ей: пожалуйста, езжай. Уехала, а без нее скукота, только этим можно спастись, – он выразительно постучал себя по горлу. – Это только в песне глупо Чукотку менять на Крещатик. В жизни все по-иному. Полгода полярная ночь. Кислорода не хватает. Как только появляется возможность, люди улетают на материк. Подергалась туда-сюда, а потом другого нашла. Может, она и правильно сделала. Как это у поэта? За то, что разлюбил, я не прошу прощенья. Прости меня, старик, за то, что я ее отбил тогда. Всем сделал хуже: тебе, ей, себе. Но кто из нас об этом думает? Тебя она вспоминала. Особенно поначалу.
Я понял: Шмыгин хотел оправдаться передо мной, а скорее перед собой. И мне почему-то, как и тогда в училище, стало жаль его. Но еще больше – Динку. Но жалостью еще никто никого не вылечил. И не вернул…
– А мне здесь нравится, живу как король! – наклонившись и перекрывая шум двигателей и пурги, кричал он мне в ухо. – В аэропорту все схвачено, каждая собака знает. Ты приезжай сюда в отпуск. Поохотимся, рыбы половим!..
Ветер рвал его слова, уносил их в ночную темень, в сторону близкого Ледовитого океана. Ухватывая обрывки Тимкиных слов, я улавливал то, что хоть как-то было связано со мною, пытался понять, что произошло в той жизни, где меня уже не было. И неожиданно почувствовал в себе давно забытую ноющую боль.
– Послушай, а где сейчас наш старшина? – желая перевести разговор на что-то более приятное, спросил я.
– Как где – здесь! – быстро ответил Шмыгин. – Антон Филимонович, как и тогда в училище, мой прямой начальник. Пожарку я у него выпросил. Командует здешней малой авиацией. И меня при себе держит. Можно сказать, мы с ним, как Моцарт и Сальери. И Кобра птичья здесь, – Шмыгин знакомо, как и в училищные годы, рассмеялся. – Теперь вся тундра, даже песцы в наших краях говорят по-английски. – Он на секунду замолчал и, грустно улыбнувшись, добавил: – Когда-то самолет казался мне хрустальной сказкой. Я забрался в него, а там капкан. На мои попытки совместить приятное с полезным он сказал: гоу аут! Жизнь не обманешь. Вот такие дела. Там я тебе, брат, свои последние песни привез, – кивнув на самолет, прощаясь, сказал он. – Водила должен забросить, спроси у бортмеханика.
Пожарная машина, пробивая фарами пургу, тронулась с места и через несколько секунд скрылась в снежной круговерти. Скользящая с пригорка поземка серым полотном, точно половой тряпкой, стерла следы колес и потекла себе дальше шлифовать взлетную полосу.
Уже в воздухе, когда мы набрали заданный эшелон, бортмеханик принес шмыгинские подарки. Новыми песнями Шмыгина оказались два мешка мороженой рыбы.
Капитан летающего сарая
– Какое у тебя звание?
Честно говоря, я не ожидал, что этим вопросом прямо на пороге штурманской комнаты меня встретит мой командир Иннокентий Ватрушкин.
После окончания летного училища в новенькой серой летной форме и белой рубашке, наглаженный и начищенный я приехал на свой первый вылет.
– Лейтенант, – бодро ответил я, еще не понимая, к чему этот неуместный в данном случае вопрос.
– Вот что, лейтенант! – Ватрушкин сделал паузу, быстрым глазом оглядел мою форму и строго произнес:
– Если хочешь стать капитаном, больше на вылет не опаздывай!
Я машинально глянул на часы. До вылета в Жигалово, который значился в нашем задании, оставалась еще уйма времени, целых пятьдесят минут. Тем более что рейс был почтово-грузовым, есть-пить не просил и жаловаться на задержку с вылетом ни у кого причин не было.
– Это не твое время, – словно угадав мои мысли, строго произнес Ватрушкин. – На вылет надо являться за час, а тот, кто хочет стать капитаном, является за два.
Я промолчал. Хотя Ватрушкину еще не было и пятидесяти, но он был знаменит на всю Сибирь, на него показывали пальцем: он-де знал самого маршала Иосипа Броз Тито. Друзья-летчики сказали: мне повезло, что посадили летать с таким опытным командиром.
Ватрушкин был одним из немногих, кто пришел в авиацию еще во время войны пятнадцатилетним мальчишкой. Был мотористом, потом переучился и стал летчиком. Рассказывали, что во время войны бывал в Италии, в той самой авиационной части, которая спасла Тито, когда партизанский штаб в Югославии обложил немецкий спецназ.
Были у Ватрушкина взлеты, когда он командовал авиаотрядом в Киренске, были и падения, и тогда ему приходилось начинать свою летную жизнь как бы с нуля. Впрочем, начальство, уважая его боевое прошлое, с пониманием смотрело на его очевидные слабости, например, всем была известна его склонность к послеполетным фронтовым, как он сам выражался, ста граммам. Для острастки иногда ему все же грозили пальцем: мол, смотри, Михалыч, делаем последнее предупреждение. Но где найдешь такого летчика! Такие, как Ватрушкин, на дороге не валяются.
Ватрушкин был летчиком от Бога, и ему доверяли самые трудные задания. Он летал на аэрофотосъемки, садился там, где не только приземляться, но и ходить-то было опасно. Он знал все пригодные и непригодные площадки, доставлял туда врачей, вывозил больных и не считал свою работу особенной.
– Нам сказали – мы слетали, нам бы стопочку подали, – посмеиваясь, говорил он, вернувшись из очередного полета.
К нему в экипаж меня направили после того, когда его второй пилот Коля Мамушкин на оперативной точке прогулял с местной красавицей ночь, а утром пришел на вылет, как было написано в медицинском протоколе, с остаточными явлениями алкоголя. Наказание последовало незамедлительно, Мамушкина было предложено уволить. Чтобы спасти его, Ватрушкин предложил на полгода отправить Мамушкина на одну из открывшихся посадочных площадок на север области. Скрепя сердцем летное начальство пошло ему навстречу, Мамушкина вначале отправили в Карам, а затем перевели в Ченгилей.
Сделав мне втык, Ватрушкин тут же приказал лететь на грузовой склад и получить почту, а если подвернется, то и попутный груз.
– Чтоб через двадцать минут все было в самолете! – добавил он.
На складе нашу почту еще никто не загружал. И, судя по всему, не собирался этого делать. Грузчики принимали московский рейс.
– Людей у меня нет, – развела руками начальник грузового склада. – Если хочешь вылететь вовремя, грузи сам. Кстати, а вот и ваша сопровождающая.
Он показал на светловолосую девчушку, которая упаковывала парашютную сумку. На ней была синяя колоколом юбка, и, глядя, как она приседает, мне показалось, что она похожа на подпрыгивающий шарик.
– Так это, значит, вас мы повезем до Жигалова? – улыбаясь своим мыслям игриво сказал я, подождав, пока шарик отскочит от земли.
Девушка резко оглянулась. На меня глянули огромные в пол-лица глаза.
– Что значит «повезем»? – медленно произнесла она, оглядев меня с головы до ног, и я увидел, как язвительная улыбка тронула ее губы. – Возят груз, а я лечу сама!
Испортив мне настроение, она, шмыгнув носом, присела и продолжила впихивать в сумку бумажный пакет.
– Давайте помогу, – я взял пакет и, нагнувшись, открыл сумку пошире. И неожиданно увидел в нем собранный по всем правилам ранцевый парашют.
– Вы поосторожнее, там у меня специи, – сказала девушка.
– Что, решили этого кабана, – я кивнул на лежащий парашют, – замариновать? Откуда он у вас взялся?
