Грей дотронулся до руки лорда Генри.
– В таком случае пусть наша дружба будет капризом, – негромко проговорил он, покраснев от собственной смелости, поднялся на помост и встал в привычную позу.
Лорд Генри опустился в большое плетеное кресло и принялся разглядывать юношу. Тишину в мастерской нарушали лишь постукивание и шуршание кисти по холсту. Иногда, правда, Холлуорд отступал на шаг и смотрел на свою работу на расстоянии. В косых солнечных лучах, льющихся через приоткрытую дверь, плясали золотистые пылинки. В воздухе плавал густой аромат роз.
Прошло четверть часа. Холлуорд перестал работать, потом долго смотрел на Дориана Грея и столь же долго на картину, с хмурым видом покусывая кончик одной из своих огромных кистей.
– Портрет закончен! – наконец объявил он, наклонился и длинными буквами цвета киновари в левом углу холста написал свое имя.
Лорд Генри подошел и внимательно посмотрел на портрет. Это, без сомнения, было удивительное произведение искусства. Не менее удивительным было и сходство.
– Мой дорогой друг, я от всего сердца поздравляю тебя, – сказал он. – Это самый лучший портрет современности. Мистер Грей, подойдите и взгляните на себя.
Юноша вздрогнул, словно очнулся от какого-то сна.
– В самом деле закончен? – тихо спросил он, спускаясь с помоста.
– Да, безусловно, – сказал художник. – И ты сегодня очень хорошо позировал! Я тебе за это крайне признателен.
– Благодарить надо меня, – вмешался лорд Генри. – Правда, мистер Грей?
Дориан ничего не ответил, но с безучастным видом прошел мимо картины, а потом повернулся к ней. При взгляде на портрет он тут же отошел немного назад, и его щеки покрылись румянцем удовольствия. Глаза радостно заблестели, словно он увидел себя впервые. Юноша стоял неподвижно, как будто в изумлении, до него смутно доносились какие-то слова Холлуорда, однако смысла их он не понимал. Ощущение собственной красоты обрушилось на него как откровение. Ничего подобного он раньше не испытывал. Комплименты Холлуорда представлялись ему всего лишь присущим дружбе милым преувеличением. Он их слушал, смеялся над ними, а потом забывал. Они не трогали его душу. Но затем появился лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком юности и ужасным предостережением о ее быстротечности. Сказанное им задело Дориана за живое, и теперь, когда он стоял и смотрел на отражение своей красоты, его поразило, насколько верно все то, что он услышал. Да, однажды действительно настанет день, когда его лицо будет морщинистым и ссохшимся, глаза потускнеют и обесцветятся, а изящная фигура станет согбенной и уродливой. Алые губы потеряют свой цвет, волосы – свое золото. Жизнь, призванная сформировать душу, обезобразит тело. Он превратится в отвратительного, неловкого урода.
При этой мысли острая боль, как нож, пронзила его, заставив трепетать нежные струны души. Его глаза потемнели, сделались аметистовыми и затуманились слезами. На грудь ему словно легла чья-то ледяная рука.
– Неужели тебе не нравится? – наконец воскликнул Холлуорд, немного уязвленный молчанием юноши и не понимающий, что оно означает.
– Конечно, нравится, – ответил вместо Дориана лорд Генри. – Разве такой портрет может не понравиться? Это одно из величайших произведений современного искусства. Я дам тебе за него, сколько скажешь. Мне просто необходимо его иметь.
– Картина мне не принадлежит, Гарри.
– Кому же тогда?
– Дориану, разумеется, – ответил художник.
– Так вот кому повезло!
– Как печально! – пробормотал Дориан Грей, не отрывая глаз от собственного портрета. – Как печально! Я состарюсь, буду страшным, уродливым. А этот человек на портрете навечно останется молодым. Ему всегда будет столько же лет, сколько мне в сегодняшний июньский день… Вот бы случилось все наоборот! Вот если бы я оставался молодым, а портрет бы старился! Я бы… я бы всё за это отдал! Да-да, отдал бы что угодно! Даже свою душу!
– Ты едва ли согласился бы на такое предложение, Бэзил, – рассмеялся лорд Генри. – Твою работу ждала бы печальная судьба.
– Да, Гарри, я бы очень сильно возражал, – подтвердил Холлуорд.
Дориан Грей обернулся и посмотрел на художника.
– Не сомневаюсь, Бэзил. Ты любишь свое искусство сильнее, чем друзей. Я значу для тебя не больше, чем какая-нибудь позеленевшая бронзовая статуэтка. А может, и того меньше.
Художник в изумлении посмотрел на Дориана. Такие речи были на него совершенно не похожи. Что произошло? Юноша явно разозлен, он покраснел, щеки его пылают.
– Да, – продолжал Дориан, – я значу для тебя меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или серебряный фавн. Их-то ты всегда будешь любить. А сколько ты будешь любить меня? Наверное, до моей первой морщинки. Теперь я знаю, что, теряя красивую внешность, как бы кто ни понимал красоту, человек теряет все. Меня этому научила твоя картина. Лорд Уоттон абсолютно прав. Юность – единственное, что стоит ценить. Когда я замечу, что старею, я покончу с собой.
Холлуорд побледнел и схватил его за руку.
– Дориан! Дориан! – воскликнул он. – Не говори так. У меня никогда не было и никогда не будет такого друга, как ты. Ты же не можешь ревновать меня к вещам, правда? Ты, который красивее их всех!
– Я ревную ко всему, чья красота не умирает. Я ревную к портрету, который ты написал. Почему он должен хранить то, что я обречен потерять? Каждое проходящее мгновение забирает что-то у меня и отдает ему. О, если бы все было наоборот! Если бы менялся портрет, а я всегда оставался бы таким, как сейчас! Зачем ты его создал? Придет день, когда он начнет глумиться надо мной – ужасно глумиться!
Глаза юноши наполнились горючими слезами. Он отдернул руку, кинулся на оттоманку и зарылся лицом в подушки, словно моля о чем-то.
– Это твоих рук дело, Гарри, – с горечью произнес художник.
Лорд Генри пожал плечами:
– Перед тобой настоящий Дориан Грей – вот и всё.
– Неправда.
– А если неправда, тогда при чем здесь я?
– Тебе следовало уйти, когда я попросил, – проворчал художник.
– Я остался, когда ты попросил, – был ему ответ.
– Гарри, я не могу спорить сразу с двумя своими лучшими друзьями, но вы оба заставили меня возненавидеть самую прекрасную работу из всех, что я создал. И я ее уничтожу. Что она такое? Всего лишь холст и краски! Я не дам ей встать у нас на пути и испортить три жизни.
Дориан Грей поднял с подушки свою златокудрую голову и, бледный, с заплаканными глазами, посмотрел на Холлуорда, который направился к дощатому рабочему столу, стоявшему у высокого занавешенного окна. Что он там делает? Пальцы художника что-то ищут среди выброшенных пустых тюбиков и сухих кистей. Да, ему нужен длинный мастихин с лопаткой из гибкой стали. Вот мастихин уже найден. Художник собирается распороть холст.
Едва сдерживая рыдания, юноша спрыгнул с оттоманки, бросился к Холлуорду и, вырвав у него из рук мастихин, швырнул его в другой конец мастерской.
– Нет, Бэзил, нет! – закричал он. – Это будет убийство.
– Я рад, что ты наконец оценил мою работу, Дориан, – холодно сказал художник, придя в себя от неожиданности. – Я уж думал, этого никогда не случится.
– Оценил? Да я влюбился в нее, Бэзил. Она часть меня самого. Я чувствую.
– В таком случае, как только краски высохнут, тебя покроют лаком, вставят в раму и отправят к тебе домой. И тогда ты сможешь делать с собой что пожелаешь.
Холлуорд пересек мастерскую и позвонил, чтобы подавали чай.
– Ты, конечно, выпьешь чаю, Дориан? А ты, Гарри? Или тебя не прельщают простые радости?
– Я обожаю простые радости, – ответил лорд Генри. – Они последнее прибежище сложных натур. Но я не терплю сцен. Разве только в театре. Какие вы нелепые создания – и тот, и другой! Интересно, кому пришло в голову, что человек – это разумное животное? Самое скоропалительное суждение из всех! Человек бывает очень разный, но только не разумный. И я даже рад, что это так. Хотя мне не хочется, чтобы вы поссорились из-за картины. Будет гораздо лучше, Бэзил, если ты уступишь ее мне. Этому глупому мальчику она, в общем-то, ни к чему, мне же, напротив, нужна.
– Если ты отдашь ее кому-то другому,
