Она любила всех священников и всю братию монастыря. Они были славными простыми людьми, несмотря на всю свою ученость, набожными и честными. Но отец Финниан был другим. Он представлялся ей загадкой. Во-первых, он отличался немногословностью. Это выгодно выделяло его среди всех остальных, готовых трещать без умолку с утра до ночи, словно они выражали благодарность за то, что им не пришлось принимать обет молчания. Не выказывал отец Финниан и особого почтения к новому статусу Морриган. Прочие, не зная, чем закончится борьба за власть, добивались милостей у всех подряд, но Финниан прибег к другой тактике и, казалось, вообще не искал чьего-либо покровительства.
При этом нельзя было сказать, будто Финниан выказывает неуважение кому-либо. Отнюдь нет. Просто он проявлял сдержанность. Да, пожалуй, именно это слово характеризует его лучше всего. Сдержанность. Он был еще не стар, ему едва перевалило за тридцать, и даже тонзура не портила его привлекательного лица, как и просторный коричневый балахон священника не мог полностью скрыть его мускулистую, развитую и крепкую фигуру. Ирландия была изобильной страной, и монахи отнюдь не страдали от голода, что было особенно заметно по внушительным формам некоторых из них. Но к отцу Финниану это не относилось.
Морриган находила его весьма привлекательным. Иногда он приходил к ней во сне, в непрошеных ночных видениях, что изрядно смущало ее. Но на исповеди она не могла признаться в том, что ее влечет к нему, — на ум ей пришло слово «похоть», вызвав отвращение и испуг. Неспособность признаться в этом грехе и получить отпущение дамокловым мечом висела над нею.
— Я могу сделать еще что-нибудь, отец Финниан? — спросила Морриган.
Монах обвел церковь взглядом, не упустив ни вязанки свежего камыша на полу, ни яркие пятна тканевого убранства, ни свечи, украшающие алтарь. Вот он кивнул, и губы его сложились в некое подобие улыбки.
— Нет, дитя мое. Похоже, ты позаботилась обо всем. Иногда мне кажется, что церковь, как и вся Тара, пришла бы в полное запустение, если бы не ты. — И хотя он похвалил ее, его тон был ничуть не более подобострастным, чем если бы он говорил, к примеру, о погоде.
— Что ж, — заметила Морриган, — церковь преспокойно простояла все те годы, что я пребывала в рабстве у датчан. — И слова эти прозвучали с куда большей горечью, чем она хотела бы выказать.
Она почувствовала, как лицо ее заливает жаркий румянец, но отец Финниан ограничился кивком головы и понимающим взглядом.
— Она выстояла, дитя мое, но далось ей это нелегко.
Сегодня отец Финниан надел белую ризу, а не грубый коричневый балахон, который носил почти постоянно. Среди монахов ордена (принадлежавшего к самым многочисленным в Ирландии, не в последнюю очередь из-за той защиты от не- прекращающихся набегов норманнов, которую обеспечивал форт Тары) отец Финниан был одним из немногих, кто имел высший духовный сан, и в этом качестве он мог проводить таинство бракосочетания. Низ его одеяния промок и был забрызган грязью, и Морриган едва удержалась, чтобы не наклониться и не попробовать оттереть ее.
И тут над их головами зазвонили церковные колокола, призывая всех, кто ждал этого события, — дружинников Тары, ри туата и тех, кто обладал хоть каким-либо влиянием и властью на двадцать миль вокруг, — на свадьбу Бригит ник Маэлсехнайлл, дочери ныне покойного и оплакиваемого Маэлсехнайлла мак Руанайда.
Отец Финниан повернулся к Морриган.
— Время пришло, — проронил он.
«И впрямь пришло», — подумала Морриган.
Глава третья
Век мечей и секир,
Треснут щиты,
Век бурь и волков
До гибели мира.[10]
Видение Гюльви[11]
Торгрим Ночной Волк устал.
Он устал от странствий, устал от тысячи забот, которые всегда являются уделом вожака, устал от долгих раздумий и беспокойства. Но при этом он не мог не ощущать, насколько веселее побежала по его жилам кровь, когда под носом «Громовержца», первым из кораблей флотилии достигшего берега, заскрежетала галька.
По правому и левому борту «Черного Ворона» гребцы в последний раз налегли на весла, и драккар по инерции прошел оставшиеся пятьдесят футов до берега. Арнбьерн скомандовал: «Суши весла!» — и гребцы одновременно описали ими полукруг и подняли их стоймя. Торгрим старался не смотреть в сторону Харальда, но не удержался и метнул на сына взгляд украдкой, однако юноша обращался с веслом ничуть не хуже своих куда более опытных товарищей.
Безудержный набег викингов. Несмотря на всю свою усталость, Торгрим по-прежнему любил это занятие. Оно напоминало ему, что он еще жив. А еще он знал, что если через какой-нибудь час это утверждение станет неправдой, значит, он погибнет так, как и подобает настоящему мужчине.
— Что это за тип? — обратился Торгрим с вопросом к Арнбьерну, в то время как «Черный Ворон» быстро накатывался на берег.
На носу драккара один из членов его команды буквально вертелся волчком на месте. На нем были лишь облегающие штаны, он не надел ни кольчуги, ни рубашки, а шлем не прикрывал всклокоченную копну его волос. Его борода торчала в разные стороны, словно буйно разросшийся куст. В левой руке он держал короткий меч, а правой сжимал боевой топор. Он был тощим, как скелет, и в одежде мог бы показаться изнуренным и слабым, но сейчас на его обнаженном до пояса теле проступали мускулы и сухожилия, словно искривленные корни дерева.
— Старри Бессмертный, — отозвался Арнбьерн. — Берсерк. Вожак отряда берсерков.
Торгрим кивнул. Он с первого взгляда распознал в Старри берсерка, приверженца культа воинов, приходивших в исступление в предчувствии битвы. Они бросались в схватку с яростью, которой наделяли их боги, и кровожадностью, даже среди викингов считавшейся ненормальной. Торгиму уже доводилось сражаться рядом с берсерками, и он с легкостью распознал все их признаки у этого воина: презрение к доспехам и неистовую энергию в решающие минуты перед боем.
— До сих пор я его что-то не замечал, — обронил Торгрим.
Большую часть времени он предпочитает проводить в одиночестве. Но в бою его трудно не заметить.
В следующий миг «Черный Ворон» вылетел на песок, и Торгрим покачнулся и переступил с ноги на ногу из-за неожиданной остановки. Воины вскочили, убрали весла и закрепили их на палубе у мидель-шпангоута, и Торгрим почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он с наслаждением вслушивался в глухой стук, с каким щиты покидали свои места на планшире, и в металлический шорох и лязг кольчуг, когда воины перепрыгивали через низкие борта корабля. Они с шумом обрушивались в пенный прибой и хватались за выступающие деревянные крепления, изо всех сил налегая на них. Неглубоко сидящий в воде корабль со скрежетом выехал дальше на песок. Затем настала очередь длинных швартовочных канатов, которые обмотали вокруг валунов, чтобы удержать судно на месте.
