Читаем без скачивания Трюкач - Андрей Измайлов

Уже и горелым припахивает. До Антонины все нужно непременно проветрить. Где старушка?! Заснула?! Забыла про еду?! Бабушка! Проснись и пой!

… Бабушка не проснется. Бабушка не споет.

Минтай тлел на дне выкипевшей кастрюльки. Дым плавал гуще, чем в бильярдной. Живой призрак лежал на полу лицом вниз. Увы, не живой. Темная лужица.

Ломакин перепрыгнул через тушку, к плите. Выключил конфорку, швырнул, не обжегшись, кастрюльку в раковину, отвернул кран до напористой струи. Зашипело облако вонючего пара. Форточку! Вонь колыхнулась наружу, на свежий воздух. Проветривать и проветривать.

Теперь жиличка. Уже не жиличка. Отжила свое. Он понял это мгновенно, только увидев ее. Даже так, еще на пороге прихожей-зало понял. По гробовой тишине, по минтайной гари, по логике пришла беда – отворяй ворота.

Приставил палец к ямке за ухом. Пульс – ноль. Нет бы ей, жиличке, хоть недельку протянуть! Лужица почти черная. Кровь.

Он взялся за плечо пиковой дамы, развернул…

Нож торчал под грудной клеткой, почти по рукоятку.

Ломакин инстинктивно схватился за эту рукоятку, и – сознание нагнало инстинкт через долю секунды – отдернул ладонь. Доли секунды хватило. Иди теперь доказывай. На ноже – чьи отпечатки поверх пальчиков жертвы? Ваши, гражданин? А вы кто? Мерджанян? Тогда кто?

Сама она упала! Худо стало, она и упала, по пути задев край столика, – ссадина еще кровенила сквозь редкие волосики. Она САМА! Сама ушла, как говорится, в Мир иной. Случилось, что в последний, миг нож сжимала, по хозяйству, хлопотала: рыбки, рыбки! И… Ей теперь все равно. А Ломакину…

Моцарт. Реквием. Звук живого инструмента. Очень вовремя. Глюки?!

Не глюки. Дом композиторов проснулся, замузицировал. Гроб с музыкой. Не икается ли Гургену на посадочной полосе в Баку?! Гроб с музыкой… Убежище на недельку!

Досада. Вот единственное чувство, которое он испытал. Какая досада! Не было у Ломакина хлопот, обзавелся Ломакин временной дополнительной жилплощадью! То есть хлопот у него – обхлопочешься, а в довесок – труп. Значит, некий выстроенный вариант с опекунством, дарственной, последующей продажей рухнул – у риэлтеров. Что с трупа спросишь! А с кого тогда?

Береги ее! – сказал хамский телефон. Не уберег.

Я не виноват.

Будешь виноват! Не понял, мастер?!

Что понял, то понял за минувшее, но не миновавшее. Многолетние навыки и лихая спортивная форма сгодятся для кино – жизнь не кино. На скорость пули это не влияет, как любят выразиться новоявленные крутые ребятишки. Если б только в скорости пули была загвоздка! А то Слой-Солоненко зарезал без ножа, изрешетил без ствола. Цифирью. Я не виноват! Будешь виноват! Какая досада!

А Гурген? Вернется – и что? Отзвонить петру первому? Доморощенные риэлтеры своего не упустят, воскресят жиличку, сделают из нее живой труп до поры, пока все бумаги не придут в соответствие. Мало ли случаев при теперешней чехарде с рынком жилья?! Много случаев. Однако тогда, стоит ему, Ломакину, отзвонить, и он, Ломакин-Мерджанян превращается в крайнего, который должен не требовать, а нижайше просить. Не требовать сумму в долларах за метраж в центре, а нижайше просить о гробовом молчании по поводу убиенной жилички.

Да сама она, сама! Точно, мастер?! А то, может чего не поделили, рыбки, к примеру, сцепились? Ментов позовем или сами как-нибудь решим?

Ментов не позовем. Он, Ломакин, на топчанах. Эх! Не было печали! Кстати, Антонине теперь тоже – отбой. Даже не потому, что объятия-лобзаний в присутствии покойничка – удовольствие сомнительное. Просто звать на помощь бухгалтера-профи или предлагать помощь бухгалтеру-профи, мол, есть место, сообща ляжем на топчаны… и небрежно заметить: там на кухне валяется кое-что… кое-кто… пойдешь кофе варить, ну так не обращай внимания. Это… странновато.

И еще раз кстати. Абсолютно некстати! Но тельце надо куда-либо перекантовать. Посреди кухни как-то… не украшает. Споткнуться можно ненароком опять же. Точь-в-точь по анекдоту: Вы на какой улице?! – На Г-… На Г-… – На Герцена, что ли?! – Д-д-да! – Как вы туда попали?! – П-П-Перетащил!.

Или, наоборот, не трогать, оставить все как есть. И уйти. Мало у него дел?! Дел у него, у Мерджаняна – выше крыши. Сказал ведь в трубку петрам первым, так и сказал. И к вечеру он не сможет быть. И завтра. Через недельку – пожалуй. А что тут стряслось, пока он дела делал, знать не знает. Ни он, ни баба его. Дела у Мерджаняна, дела! Отстаньте. Уходил – была жива, петры первые заявились – уже мертва? Чья, простите, проблема?!

Только предстоит сначала обтереть пальчики на ноже, после чего втиснуть орудие в кулачок трупика.

Трупик сжимал кулачок истинно мертвой хваткой. Не втиснуть. Да и восстановить первоначальную картину практически невозможно. Кремированного минтая опять на огонь, да? И квартиру спалить?! Конфорку включить, но не зажигать: вода перевыкипела и загасила? И газовую камеру устраивать?! Первый вошедший учует и тревогу затрубит. Ежели раньше из-за искры само не рванет и не возгорится пламя.

Да и заляпался он красно-бурыми пятнами, ворочая пиковую даму. И руки, и подошвы. Я не виноват! Будешь виноват!

Да и… Эка! Дела у Мерджаняна, дела! У него, у НЕГО, у Ломакина, дела! Он для претворения в жизнь этих самых дел сюда и вселился! Теперь что, в скверике ночевать, на чердаках в подвалах бомжевать?!

Он опустился на табурет и, стараясь не глядеть на жиличку-нежиличку, попытался сосредоточиться.

Попытка – не пытка. Попытка не засчитывается. Будет ли еще одна попытка? Звонят. Звонок. Звон.

Не брать трубку? Или брать? Положение безвыходное – а звонок все же намек на выход. Выход куда? Куда бы ни! Хуже не будет. Если то петрыэлтеры, он изобразит тоном безмятежность и занятость: старушенции хлеба купил, старушенция собирается кушать, а он, Мерджанян, спешит по делу, к вечеру постарается вернуться – ежели партнеры нагрянут раньше него, пусть подождут. Годится? Годится – в случае очевидного: звонят партнеры-петрыэлтеры. Больше то некому.

Ломакин метнулся по коридору в прихожую-зало, где надрывался телефон. Стрекозлом перемахнул через фаянсовую ванну, недотянул, ноюще прошершавил голенью о край, взвыл и, прихрамывая, допрыгал до аппарата. Кто у аппарата? Я у аппарата! Больше-то некому.

И только сдернув трубку, под монотонный непрерывный гуд понял: звонят в дверь. Ч-ч-черт! В каждой избушке свои погремушки. В собственной хибаре на Раевского он различал каждый шорох: бряк-звяк – это у соседей, это вентиль булькнул, это лифт, это телефон, а это в дверь. Здесь же еще не обвык, не классифицировал погремушки новообретенной избушки. Звонили не по телефону, звонили в дверь. А вот теперь не просто звонили, но и колотили.

Никого нет дома! А кто говорит? Говорит Москва. Московское время… м-мда… полдень без нескольких минут. До встречи с Антониной – два часа.

Здесь никого нет. Уходите и приходите позже! Когда? Попозже, Потом. Никогда. Посторонним вход воспрещен. Любой-загадочный там, за дверью, – посторонний. Петрыэлтеры имеют ключ – не колотились бы. И у жильца-Мерджаняна есть ключ. И у старушки-жилички есть ключ. Но их обоих сейчас нет. Гуляют, в очереди за молодой картошкой стоят – к вареному минтаю гарнирчик.

Посторонний не унимался – бабахал снаружи чуть ли не стенобитным орудием, судя по шуму.

Кто? Разве почта? Телеграмма-весточка от Гургена: долетел обнимаю. Почта обычно скромничает, не бабахала бы, тем более когда никого нет…

А – есть. Таись, не таись, Ломакин, а минуту назад прогрохотал из коридора в зало, где эхо – дай бог. Не дай бог! И посторонний снаружи явно расслышал: внутри-то, ага! И чем дольше никто не будет отпирать, тем подозрительней. Лучше отпереть. Не лучше, но если не отпереть – хуже.

Он щелкнул задвижкой и провернул два открывающих оборота. Успел отскочить, мельком сознания зафиксировав: наследил. Подошвы оставили красно- бурые отпечатки. Оглядываться не стал – ясней ясного, цепочка липких следов из кухни по коридору к двери. Лип-лип-лип-лип. Кто там?

Дверь распахнулась.

КАДР – 4

В зало впал амбал. Сильно кренясь, выставив плечо, готовое на штурм и попавшее в пустоту. Ломакин принял гостя гасящим хватом хотя мог уйти вбок, подсечь щиколотки на противоходе и вдогон приложить ребром ладони по загривку. Первая реакция была именно такой, на инстинкте. Но Ломакин сдержался. Не усугубить бы и без того усугубленную ситуацию. Однако… первая реакция все же самая верная.

Р-руки, с-сука! – гнусаво проорал амбал, блатно пихнув Ломакина открытой пятерней. Жилистый, мощные запястья и хилые бицепсы, впалая грудь и наработанный пресс – шоколадкой. Майка-безрукавка с Перестройкой, жеваные защитные штаны, кирзачи, кепка. И… ватник, заброшенный за плечо. Не по сезону, не по сезону. Для риэлтера-рэкетира – непрезентабелен. Для домушника-взломщика – шумноват. Типичный блажной работяга. Только вот тон…