Оберст довольно улыбнулся, но ничего не ответил. Заложив руки за спину, он заходил по комнате, ступая тяжело и размеренно, как шагают люди, отягощённые заботами. Генрих внимательно наблюдал за выражением его лица, которое, чем дальше, тем больше хмурилось, и беспокойство Генриха тоже возрастало. Ведь не для того же, чтобы похвастаться этой чашей, вызвал его среди ночи Бертгольд!
Да, не о пополнении своей коллекции думал сейчас и начальник отдела 1-Ц, а о своих далеко идущих планах, связанных с Гольдрингом. Через несколько дней должен прийти приказ о присвоении Генриху офицерского звания. Итак, он будет восстановлен в правах гражданина вермахта, в правах единственного и законного наследника Зигфрида фон Гольдринга. Без его, Бертгольда, помощи это дело не решилось бы так быстро и сравнительно легко. Козырь, главный козырь в его игре!
А если он в чем-нибудь ошибся? Загипнотизированный двумя миллионами марок, оттолкнулся от неправильной предпосылки и пришёл к ошибочному выводу? Тогда крах, полный крах! Нет, этого не может быть, проверка проведена тщательно. А магнитофонная лента все зафиксировала. Жаль, что в деле Зигфрида фон Гольдринга не сохранилось дактилоскопических отпечатков пальцев Генриха. Ведь по правилам разведки отпечатки берут не только у самого разведчика, а и у членов его семьи, если она выезжает с ним вместе. Очевидно, кто-то прозевал или просто потерял их. Халатность, граничащая с преступлением! Бертгольд так и сообщил вчера в Берлин. Теперь, вместо неоспоримого документа, он должен удовлетвориться ещё одной психологической атакой. Правда, у Генриха прекрасная память. Но юноша в конце концов не может помнить всего, что было с ним в детстве. Надо уверить его, что отпечатки пальцев сохраняются в архиве. Интересно, как он поведёт себя? Этот ночной вызов, конечно, насторожит Генриха, и ему не так легко будет овладеть собой, если у него есть основания бояться дактилоскопических отпечатков…
— Ты, конечно, удивлён, что я вызвал тебя ночью? — спросил Бертгольд, неожиданно остановившись перед Генрихом.
— Не только удивлён, а и немного взволнован. Что случилось?
— О, ничего серьёзного, обычная формальность. Не совсем приятная, но необходимая для окончательного оформления твоих документов.
— Мне так надоела двойственность моего положения, что я с радостью пойду навстречу самой большой неприятности.
— Понимаю твоё самочувствие и твоё нетерпение. А поэтому давай быстрее избавимся от хлопот… Ты имеешь представление о дактилоскопии? Может быть, даже помнишь, как перед отъездом из Германии…
— Вы хотите сказать, что перед отъездом у меня взяли дактилоскопические отпечатки? Погодите, я постараюсь вспомнить… Генрих озабоченно потёр лоб рукой.
— Нет, не помню!
— Выходит, что и твоя исключительная память иногда изменяет тебе?
— О, память ребёнка фиксирует лишь то, что его заинтересовало. Возможно, эта процедура не привлекла моего внимания, и я считал её просто игрой. Если, конечно, это произошло и кого-нибудь действительно могли интересовать отпечатки пальцев маленького мальчика.
— Это интересовало не кого-либо, а органы разведки. К счастью, отпечатки сохранились.
— Теперь, наконец, я понял, о какой формальности вы говорите. Генрих брезгливо поморщился и с отвращением передёрнул плечами.
— Воспринимай это и сейчас как игру. Ибо эта формальность больше всего похожа на игру. И поверь, мне самому очень неприятно, очень обидно… Эту миссию я взял на себя, чтобы обойтись без лишних свидетелей.
— Боже, какое счастье, что судьба свела меня с вами, герр оберст!
Подойдя к столу, Бертгольд вынул из ящика металлическую пластинку, поблёскивавшую свежей типографской краской, и маленький кусочек бумаги.
— А теперь, мальчик, подойди сюда и дай мне правую руку. Вытяни большой палец, прижми его к ладони. Вот так…
Ловким движением Бертгольд ребром поставил палец Генриха на пластинку, потом, легонько нажав, повернул его. Теперь с внутренней стороны изгиб большого пальца был ровно окрашен. Тогда Бертгольд прижал его к куску бумаги. На гладкой белой поверхности появился чёткий рисунок.
Когда отпечатки были сняты со всех пальцев, оберст с облегчением вздохнул: Генрих выдержал испытание, и он, Вильгельм Бертгольд не ошибся!
Доволен остался и Генрих. На протяжении всей операции ни один из его длинных тонких пальцев даже не дрогнул.
— Разрешите идти? — спросил он оберста, который снова разворачивал карту.
— Да, — Бертгольд вздохнул. — А мне придётся ещё немало поработать, чтобы кулак, в который мы зажмём врага, действительно оказался железным, как пышно назвали эту операцию в штабе.
Даже не взглянув на карту, Генрих выразил сожаление, что оберст так перегружает себя, и, поклонившись, вышел.
Генрих быстро оделся, и когда в комнату вошёл его денщик, был уже готов.
— Подавать завтрак, господин лейтенант?
— Только чашку кофе и бутерброд.
Денщик укоризненно покачал головой, но, встретив холодный взгляд Генриха, молча принялся приготовлять завтрак.
Худощавый, рыжий Эрвин Бреннер, присланный в распоряжение нового сотрудника Коккенмюллером, не понравился Генриху. Особенно неприятное впечатление производили его маленькие желтоватые, как у кошки, глаза, которые всегда, уклоняясь от прямого взгляда, шарили по комнате. «Надо будет заменить его», — подумал Генрих.
Наскоро проглотив кофе, Генрих пошёл в штаб. Как офицер по особым поручениям, он состоял в личном распоряжении оберста и каждое утро должен был являться к своему шефу, чтобы получить то или иное задание. До сих пор Бертгольд не перегружал своего протеже работой, его мелкие поручения можно было выполнять, не выходя из штаба. Но накануне перед вечеринкой оберст предупредил, что хочет дать Генриху задание более сложное и ответственное.
Бертгольд уже сидел у себя в кабинете, и Генрих сразу заметил, что шеф чем-то взволнован.
— Очень хорошо, что ты пришёл! Я уже собирался посылать за тобой.
Генрих взглянул на часы.
— Сейчас ровно девять, господин оберст, так что я не опоздал ни на минуту. А вот вы начали сегодня свой день слишком рано.
— И, добавь, не совсем приятно! — хмуро буркнул оберст.
— Какие-нибудь неутешительные известия с фронта? — озабоченно спросил Генрих.
Бертгольд, не отвечая, прошёлся по комнате, затем остановился против Генриха и внимательно заглянул ему в глаза.
— Скажи, тебе был известен план операции, которую мы назвали «Железный кулак»?
— Я слышал от вас самого, что такая операция должна была состояться, но считал, что я не вправе ею интересоваться, поскольку я ещё не был официально зачислен в штаб и даже не стал ещё офицером нашей армии… О, не квалифицируйте это, как отсутствие живой заинтересованности в делах нашего штаба. Просто я считаю, что в каждой работе есть известная грань, которую не следует переступать подчинённому. Без ощущения этой грани не может быть настоящей дисциплины, и я, как вы знаете, помогая отцу в разведывательной работе, с детства приучился к этому.
