Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

Меня сюда привезли без моего желания.

Меня здесь не ждали.

И, возможно, именно поэтому во мне поднималось не желание отступить, а медленное, очень тихое бешенство.

Хорошо.

Если господин архимаг решил, что может принять моё присутствие как вещь, оставленную в его доме без спроса, значит, у нас обоих впереди будет крайне неприятное знакомство.

Глава 3

Я проснулась слишком рано, как всегда просыпаются в чужом доме.

Не от шума — шума здесь почти не было. И не от света: шторы на высоких окнах были плотными, а утро за ними стояло ещё серое, влажное, бесцветное.

Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок.

Комната была хороша. Не роскошна в крикливом смысле, а именно хороша — старая мебель, плотные ткани, широкая кровать, стол у окна, умывальник за ширмой, кресло у камина, в котором с вечера оставили достаточно угля, чтобы тепло не ушло до утра. Всё было подобрано без суеты, без желания произвести впечатление. Здесь не любили показную красоту. Здесь любили вещи, которые переживают поколения и не скрипят под чужой рукой.

Я села и опустила ноги на ковер.

Тишина стояла такая, что я слышала, как в дальнем конце комнаты тикают часы. Ни гула домашних контуров, ни мягкого звона бытовой магии, ни даже того привычного ощущения, которое бывает в богатых домах, где воздух слегка подрагивает от встроенных чар.

Ничего.

Дом был слишком дорогим, слишком большим и слишком старым, чтобы позволить себе дешёвое удобство. Или, что вероятнее, его хозяин просто не терпел рядом с собой ничего, что напоминало бы о магии сильнее необходимого.

Я подошла к окну и раздвинула шторы.

Сад за стеклом был мокрым и почти чёрным. Дорожки блестели после ночного дождя, голые ветви тянулись над кустами, а дальше, за оградой, едва угадывались верхушки соседних деревьев. Район ещё спал. Или умел делать вид, что спит, — что в таких местах почти одно и то же.

На кресле у камина лежало аккуратно сложенное платье, приготовленное с той степенью бесшумной заботы, которая всегда немного раздражает. Человек ещё не открыл глаза, а дом уже всё решил за него.

Я умылась холодной водой, заплела волосы, оделась и, застегивая манжеты, поймала себя на том, что слушаю не шаги в коридоре, а сам воздух.

Ничего.

В больнице к этому часу в воздухе уже давно ощущалась бы чужая боль. Здесь утро казалось идеально ровным.

Когда я вышла из комнаты, в коридоре тоже никого не оказалось.

Света от архаичных газовых ламп было достаточно, ковры приглушали шаги, а окна, выходившие в сад, давали ровный рассеянный свет. Дом не казался пустым — скорее собранным.

Я спустилась вниз и только в холле увидела служанку с подносом. Молоденькая, бледная, с такими осторожными руками, будто поднос был не с кофейником и фарфором, а с чем-то, что может обидеться.

Она остановилась, присела почти незаметно.

— Доброе утро, мисс.

— Доброе.

— Вам подать завтрак в малую столовую или к вам в комнатк?

Я секунду смотрела на неё.

Не на вопрос — на то, как он был задан.

— В столовую, — сказала я.

Она кивнула и ушла, бесшумно растворившись в полутьме коридора.

Я осталась одна в высоком, слишком спокойном холле и вдруг очень ясно почувствовала утро этого дома: не холодное, не враждебное, но собранное вокруг чьей-то воли. Здесь всё было хорошим. Очень хорошим. И именно поэтому давило сильнее, чем давил бы дурной вкус. В беспорядке ещё можно жить, оставляя в нём собственный след.

В порядке, созданном чужим характером, ты сначала должна понять, где тебе вообще позволено существовать.

Малую столовую я нашла не сразу.

Не потому что дом был похож на лабиринт. Наоборот — он был слишком логичен. Всё стояло на своих местах, всё подчинялось ясной, старой геометрии: коридоры, дверные проёмы, лестницы, свет, мебель. Просто в таких домах всегда есть одна неприятная особенность: если ты здесь чужая, тебе приходится угадывать не архитектуру, а право. Какая дверь для тебя. Какой поворот не будет воспринят как вторжение. До какой степени ты можешь идти уверенно, а где требуется отступить.

Я как раз остановилась у второго одинаково спокойного прохода, когда из боковой двери вышел Бэрроу — или человек, которого в этом доме называли Бэрроу.

Сегодня на нём был такой же безупречный черный костюм, только при дневном свете седина в волосах и складки у рта стали заметнее. Это ему шло. Он выглядел как часть дома: выученная, дорогая, чуть обезличенная часть.

— Доброе утро, мисс Тэа, — сказал он.

— Доброе.

— Завтрак подан. Позвольте.

Он чуть повел рукой, показывая нужное направление. Я пошла за ним.

Столовая оказалась светлой, с двумя окнами в сад, длинным полированным столом и буфетом, в стекле которого отражалось серое утро.

Для одного человека на столе накрыли слишком аккуратно: кофе, горячий хлеб, масло, яйца, тонкий нож, белая скатерть без единой лишней складки. Всё это выглядело так, будто дом искренне верил, что правильный фарфор и точное количество серебра способны компенсировать женщине утро, начавшееся в чужой спальне.

Я села.

Бэрроу поставил рядом небольшую подставку с письмами и запиской.

— Господин архимаг сегодня не принимает в первой половине дня, — сказал он. — Вам рекомендовано отдохнуть после дороги и освоиться в доме.

Я подняла глаза.

— “Рекомендовано”?

— Да, мисс.

— А если я не хочу отдыхать и осваиваться, а хочу приступить к работе?

Ни один мускул у него не дрогнул.

— В этом случае мне велено передать, что необходимость в срочном вмешательстве отсутствует.

Срочном.

Это слово он выбрал не сам. Слишком точное. Слишком удобное.

Я отломила кусок хлеба и поняла, что есть мне не хочется.

— Значит, пока я могу только завтракать и изображать, что меня не привезли сюда как ещё один предмет интерьера.

— Если пожелаете, я распоряжусь подготовить для вас комнату для записей.

— Записей, которых у меня пока нет.

Вот тут пауза была уже не у меня.

Маленькая. Но достаточная.

— Медицинские бумаги будут вам переданы, — произнёс он.

— Когда?

— Как только это станет возможно.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Вчера вечером мне сказали, что записи доставят в комнату.

— Сожалею, если произошло недоразумение.

Недоразумение.

Чудесное слово. Им можно прикрыть почти любую степень чужой несобранности.

Или чужого нежелания.

Я