Галиот находился буквально в нескольких десятках футов от атакуемой галеры: со свистом прилетели с его палубы несколько трехпалых крючьев и намертво впились в палубу и фальшборт «Золотой». За каждую веревку схватилось по десятку сарацинских головорезов[18], и они с ревом потащили ее на себя.
Только в этот момент до капитана Пицци дошло, что происходит с его кораблем, и он прошептал:
– Пираты.
За свою проницательность он был тут же наказан стрелою в живот. Моряк длинно застонал и медленно упал на колени, взывая о помощи. Стоявший рядом кардинал и не подумал ему помогать, ибо понял – пришло время помогать самому себе. Он отскочил от борта и, пригибаясь, побежал к корме. Несмотря на непродолжительность, путешествие его изобиловало приключениями. Сначала перед ним взлетел вверх вопящий гребец – трехлапый абордажный крюк зацепил его за спину, а десяток старательных сарацин завершили дело, подтащив и прижав крюком тело к борту. Затем, когда кардинал уже подбегал к дверям капитанской каюты, край его окровавленной мантии был намертво пришпилен к палубе пиратской стрелой. Антонио Колона попытался порвать одеяние ради спасения жизни, но ткань была слишком крепка, поэтому ему пришлось лечь на доски, свернувшись калачиком, и притвориться мертвым.
В этот самый момент атакующий галиот мощно швартовался к борту «Золотой». Процесс этот сопровождался криками, стонами, редкими выстрелами, основную шумовую партию исполнял хруст ломаемых весел.
Все. Борт ударил в борт. Голые по пояс, от пояса до головы татуированные, размахивающие мечами, топорами, саблями сарацины хлынули на палубу папской галеры. Кто-то из офицеров попытался организовать сопротивление, но так ничего толком и не добился. Правда, несколько самых ярых пиратов было расстреляно в упор из арбалетов. Одному пятифунтовая стрела разнесла шальную голову вдребезги, так что владелец не успел даже расстроиться. Полдюжины отрубленных рук полетело в воды Лигурийского моря и сделалось такою же добычей обитателей глубин, как и свалившиеся несколько раньше бдительные фитилыцики. Но этих успехов оказалось недостаточно для того, чтобы отразить яростную и в высшей степени профессиональную атаку морских разбойников. Арбалетчики были перебиты или искалечены в одно мгновение и перестали быть защитою своего корабля.
Его преосвященство все так же лежал перед входом в каюту и вновь размышлял, достаточно ли хорошо он притворился тем, чем каждому из смертных предстоит стать по окончании жизненного пути.
Тем временем сражение продолжалось.
Пираты, преодолев первый рубеж обороны, прямо по спинам полусогнувшихся гребцов бросились на атаку второго рубежа. Он состоял из нескольких десятков папских гвардейцев, одетых (по большей части) в кирасы, со шпагами и алебардами в руках. Они стояли вдоль по всему настилу, делившему палубу корабля на две части. По этому настилу в обычное время расхаживали надсмотрщики-биченосцы и людоед боцман.
Гвардия выглядела не очень-то внушительно, страх и растерянность расшатали ее ряды. Единственное, на что она оказалась способна,– отбить первый, совершенно неорганизованный, порывистый бросок пиратов. Зазвенела сталь, алебарды метались в воздухе. Гвардейцы часто промахивались, и удары доставались испуганным, беззащитным спинам гребцов. В ситуации палубного боя кривая короткая сабля была несравненно уместнее и удобнее привычного христианского оружия. Кроме того, любой из пиратов был великолепным фехтовальщиком сам по себе, ибо без этого в те времена просто невозможно было стать пиратом.
Одним словом, «Золотая» была обречена.
Еще несколько отрубленных рук, еще несколько залитых кровью голов, и гвардейцы стали бросать оружие, видя всю бесперспективность сопротивления.
И тогда с борта галиота на борт захваченной галеры была переброшена широкая доска, на которой появился среднего роста, худощавый человек со смуглым лицом, каштановыми волосами и необычными среди подданных стран великого полумесяца голубыми глазами. На голове его грациозно сидела серебряная чалма, на плечах – черный кафтан, расшитый опять-таки серебряными нитями. Довершали наряд карминные шаровары, заправленные в невысокие кожаные сапоги с серебряными каблуками.
В момент его появления установилась полнейшая, благоговейная тишина. Даже раненые стали тише стонать, перестали хлопать полотняный навес над кормой галеры и неубранный парус на центральной мачте.
Словно сдавленный вздох пробежал по залитому кровью и усыпанному трупами кораблю.
Его преосвященство, почувствовав, что немедленная гибель ему не грозит, решил принять подобающее его званию положение. Он встал и попытался приосаниться: пусть этот безумец поймет, с кем имеет дело.
И кто он такой, в конце концов!? Давным-давно пора это выяснить!
В следующий момент, словно отвечая на мысленное желание его преосвященства, по рядам согбенных гребцов пронесся, нарастая, глубокий молитвенный стон:
– О Харудж!!!
Кардинал непроизвольно дернул полу мантии – так выразилась его инстинктивная попытка к бегству. К сожалению, он прекрасно знал, кто такой этот Харудж, черная легенда Западного Средиземноморья. Самый коварный. Самый решительный. Самый жестокий. Самый удачливый. Самый таинственный. И абсолютно неуловимый. Но, по слухам, он погиб на рейде Алжира, затонув вместе с кораблем. Кроме того, он пленен и казнен кабильским беем… или шейхом Арафаром[19]: рассказывали, что бей посадил его на кол. Имеется также сообщение кастильского военачальника Педро Наварро, что сей сарацинский флотоводец им изловлен и обезглавлен неподалеку от крепости Бужи, что на самом побережье Магриба.
И это не считая слухов менее достоверных.
И вот он здесь.
Стоит, улыбаясь и поигрывая дорогой толедской шпагой. Она смотрится весьма странно на фоне пышного мусульманского одеяния. Но у него все не как у всех.
Вот он сделал некое движение изящной вещицей – и мгновенно на палубе образовался всеобщий хаос. Пираты приступили к тому, ради чего, собственно, и атаковали галеру. К грабежу. С воем, улюлюканьем, хохотом они ринулись в подпалубные помещения «Золотой», и оттуда донесся треск выламываемых дверей, бряканье сбиваемых замков и крики восторга при обнаружении чего-либо ценного. Наверху остались только те, кому предстояло связать пленников, и они торопливо занялись этим, вымещая на моряках свое неудовольствие по поводу того, что не могут присоединиться к товарищам.
Харудж, продолжая улыбаться, ступил на палубу захваченной галеры и двинулся вдоль по настилу в направлении странной фигуры на корме. Галерники, сидевшие ближе всего к настилу, хватали его за ноги и норовили поцеловать.
