– Лайза, – тяжело начал он, но тут же был прерван преподобным Кордуэллом.
– Дитя мое, – произнес он торжественно, – мой племянник признался во всем мне и церковным старостам, а признаться и исповедоваться в грехе означает ступить на тропу спасения. Не сделаете ли то же самое?
Под ее молчаливым, презрительным взглядом Филип краснел все больше и больше.
Лайза повернулась от него к священнику.
– В чем признался Филип? – спросила она с обманчивым спокойствием.
– В ваших тайных встречах, в греховном поведении и окончательном грехопадении: не будучи связанными священными узами супружества, вы познали друг друга во плоти.
– Он в самом деле рассказал вам все это? – спросила Лайза, бросив искоса уничтожающий взгляд на Филипа.
– Признался в своем грехе, как и подобает мужчине. Его раскаяние искренне и правдиво. Не последовать ли вам, дитя мое, его примеру и снова снискать Божье расположение?
– Если я должна снискать его таким образом, то пусть меня Бог простит! – ответила Лайза. – Признаюсь в тайных встречах, поцелуях и объятиях, которые разрешала, но это все, папа. Все. Клянусь.
Лицо отца просветлело – он очень хорошо знал, что Лайза не умела лгать.
– Так он не взял тебя?
– Думаю… полагаю, что сделал это.
– Изнасиловал тебя, Лайза? Скажи правду! Взгляд Джориса Ван Гулика предвещал бурю, голос стал таким угрожающим, что племянник священника вскочил со стула и стоял со шляпой в руках, безумно оглядываясь вокруг себя, как будто ища отходные пути для бегства. Он покраснел еще больше, когда Лайза обратилась непосредственно к нему.
– Ты тоже был девственником, как и я?
Он что-то тихо пробормотал, чего никто из них не услышал, и его дядя довольно грубо оборвал его:
– Говори громче, парень!
– Был, пока эта женщина не соблазнила.
– Всегда считала, что Адам тоже был никчемным трусом, – презрительно парировала Лайза, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Ни у кого из мужчин не возникло сомнения, что другой никчемный трус, которого она упомянула, находится здесь, в этой комнате, вместе с ними.
Лайза, подойдя к отцу, встала рядом и заговорила так, будто тех двоих здесь не было.
– Даже учитывая, что его действия были противны моей воле, папа, не могу оправдываться и говорить, что изнасилована. Более того, подозреваю, что ему ничего не известно о женщинах, – девушка послала взгляд, полный уничтожающего презрения, несчастному объекту диалога, – что посчитал мое согласие на поцелуи и ласки за что-то большее. Когда я умоляла его не делать этого, скорее всего, он не смог остановиться. – Она резко повернулась к Филипу. – Больше всего ненавижу тебя не за то, что ты сделал со мной, а за то, что разболтал об этом старостам. Ты, трусливая собака, напыщенный индюк, благополучно вернешься в свой колледж, оставив меня одну лицом к лицу с презрением и осуждением.
Никогда за все время его существования к Филипу не обращались так неуважительно, не заставляли усомниться в собственной значимости. Его глубокий баритон прозвучал, как жалобное мычание теленка.
– Не собираюсь уклоняться от ответственности, – выпалил он. – Хочу… хочу…
Но под гневным взглядом ее глаз заколебался, не будучи уверенным, что хочет жить с этой мегерой, несмотря на ее большое наследство.
Как только племянник с головой выдал себя, дядя пришел ему на помощь.
– Филип действительно раскаивается и хочет сделать то, что полагается в таких случаях, – согласен жениться на вашей дочери.
– Нет! – воскликнул Джорис.
– Никогда! – отрезала Лайза.
– Но это необходимо, – настаивал обескураженный священник. – Может появиться плод их греха.
– Не думаю, – ответила Лайза чистым, почти веселым голосом. – Я видела нашего жеребца с кобылами, преподобный отец: продолжительность того, что случилось, и сила вашего племянника таковы, что вряд ли от этого может родиться ребенок. Даже если я ошибаюсь, папа, – она повернулась к Джо-рису и снова заговорила с ним так, как будто они были одни, – немыслимо представить, что признаю такое ничтожество мужем.
Джорис Ван Гулик притянул ее к себе и положил руку на дрожащие плечи. «Истратила последний запас храбрости, осадив эти праведные монументы», – подумал он, переполненный нежностью к дочери, которую любил больше всех.
– Джентльмены, благодарю вас за то, что пришли, думаю, мы сказали все, что считали нужным. Разрешите попрощаться. Если выйдете через эту боковую дверь, – сказал он, широко открывая обе створки, – окажетесь ближе к конюшням.
Они вышли друг за другом, священник с выражением изумленного недоверия, а племянник с переполнявшим его чувством облегчения: что бы с ним ни случилось в дальнейшем, он был свободен от Лайзы Ван Гулик.
Джорис дал выход своим чувствам, захлопнув с грохотом за ними обе половинки двери. Лайза уткнулась лицом в его плечо – она все еще дрожала.
– Спасибо, папа. Я так сожалею, так сожалею. – Прильнув к нему, она заплакала. – Ты разочаровался во мне?
– Только огорчен, моя Лайза, но не разочарован. Нельзя поставить тебе в вину храбрость. Несмотря ни на что, горжусь тобой.
– Но я разочаровалась в себе, – призналась она. – Думала, что обладаю здравым смыслом. Как могла так ошибиться? Принять гниль за красоту?
Он слабо улыбнулся.
– Не казни себя, дорогая, – обратился к ней отец на голландском, что делал всегда в минуты большой нежности. – У тебя есть и здравый смысл, и умение разбираться в людях, но нельзя казнить себя за то, что в возрасте шестнадцати лет приняла красоту, которой у этого молодого человека в избытке, за порядочность, чего, совершенно очевидно, ему недостает, – не волнуйся, все это придет со временем.
– Надеюсь, – обрадовалась Лайза, все еще продолжая сомневаться.
Отец повернулся к окну.
– Дитя мое, – спросил он странно приглушенным голосом, – когда ты сможешь сказать с уверенностью, что не беременна?
– К концу недели.
Джорис снова повернулся к ней.
– В таком случае подождем до этого времени, прежде чем сообщить матери. Намного лучше, если уверим ее, когда она узнает эту историю, что ребенка не будет.
Лайза всхлипнула.
– Разве обязательно говорить маме?
– Должны, – твердо ответил он. – Лучше ей услышать это от нас, нежели от кого-то другого: церковные старосты расскажут об этом женам, а те вряд ли удержатся, чтобы не поделиться такой сплетней; наверняка скоро всем станет известно.
– Ты прав, папа. – Губы Лайзы дрожали, голова же оставалась высоко поднятой. – Скажу сразу же, как узнаю.
К счастью, пятью днями позже подтвердилась уверенность, что о беременности не может быть и речи, но сплетня о печальной ошибке дочери Ван Гулика уже гуляла по округе: безнравственная девчушка, которой гордый Ван Гулик дал слишком большую свободу, согрешила, и не с кем-нибудь, а с племянником священника!
