что могло бы меня поцарапать или вызвать раздражение. Он не выбрал ничего, что заставило бы меня почувствовать, что я играю в светскую львицу. Это все богемный стиль с влиянием винтажа. Он знает меня. Он знает, что мне нравится.
Я собиралась позволить ему купить мне всего несколько вещей, но в его руках оказываются вещи, каждая из которых настолько прекрасна, что я не могу выбрать между ними. Мини-платья с рукавами-колокольчиками, крестьянские блузки, кожаные юбки, джинсы с вышивкой...
Мне тоже приходится перестать смотреть на ценники, чтобы не свести себя с ума.
Когда он приказывает продавцу оприходовать все это, я поворачиваюсь к нему, заставляя себя встретиться с ним взглядом, хотя мне очень стыдно. Я никогда не собиралась принимать от кого-либо благотворительность. Я всегда говорила себе, что я сильная и независимая, что я могу сама о себе позаботиться.
— Спасибо, Коул, — смиренно говорю я. — Не только за одежду... за все, что ты для меня сделал.
— Чувствуешь благодарность, да? — говорит он, и его темные глаза лукаво блестят.
— Я… — отвечаю я, уже жалея об этом.
— Тогда почему бы тебе не оказать мне небольшую услугу в ответ?
О боже.
— Какую?
— Не волнуйся, это будет весело.
Идея Коула о веселье приводит меня в ужас.
Он ведет меня обратно в раздевалку, хотя я уже примерила всю одежду.
Я стараюсь, чтобы мой пульс был в пределах легкой пробежки, а не спринтерского бега.
— Что мы делаем?
— Успокойся, маленький Караваджо. Я просто хочу, чтобы ты надела кое-что для меня.
Он протягивает мне нечто, похожее на маленький кусочек резины - мягкий, изогнутый, размером с мой большой палец.
— Что это?
— Это входит прямо сюда… — Коул прижимает меня к стене, просовывая маленький кусочек резинки в переднюю часть моего нижнего белья. Он ложится на место между губами моей киски. Я чувствую это, но мягкость резинки предотвращает дискомфорт.
Я понятия не имею, с какой целью это делается. И все же я соглашаюсь. Коул настолько странный, что меня уже почти ничего не удивляет.
Послушно следую за ним, чтобы увидеть, как он снимает с кредитной карты сумму, которая затмевает все мое состояние, включая картину, которую я только что продала.
Задыхаясь, я говорю: — Что ж, думаю, нам пора отправляться в студию...
— Даже близко нет, — смеется Коул.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы еще не закончили покупки.
— Что ты можешь...
— Пойдем.
Он хватает меня за руку и тащит за собой.
Так начинается вторая половина нашего похода по магазинам, в ходе которой Коул пытается за один день обчистить Neiman Marcus. Я устаю спорить с ним задолго до того, как он устает проводить по своей карте. Он покупает мне серьги, ожерелья, духи, косметику, обувь и коллекцию нижнего белья, настолько скандальную, что она заставила бы покраснеть Джозефа Корре.
Я с трудом могу сосредоточиться на покупках, потому что Коул развлекается совершенно по-другому.
Все начинается с того, что я пробую парфюмерию, предложенную ивовой блондинкой, которая встретила нас на входе. Она подносит к моему носу пробник Maison Francis Kurkdjian, когда я чувствую внезапное жужжание в области низа. Я резко вскакиваю, чуть не порезав нос бумагой.
— Что за черт! — задыхаюсь я.
Повернувшись, я обнаруживаю Коула с руками в карманах и искусно созданным выражением невинности на лице.
— Комариный укус? — говорит он.
Мое лицо горит, а колени подкашиваются. Жужжание уменьшилось до низкого гула, постоянного и настойчивого. Я вижу, как рука Коула двигается в кармане, манипулируя пультом управления. Жужжание снова нарастает, почти настолько громко, что его слышит продавщица парфюмерного прилавка. Я делаю несколько шагов от нее, пытаясь сжать ноги вместе, а затем быстро развести их снова, потому что от этого становится только хуже.
— Вы в порядке? — спрашивает она, ее ботоксированные брови не могут морщиться от беспокойства.
— Можно мне... воды? — пискнула я.
Я пытаюсь избавиться от нее, чтобы накричать на Коула.
Подбежав к нему, я рявкаю: — Выключи это!.
Вместо этого он делает громче.
Мне приходится прислониться к стеклянной стойке, щеки горят, а руки потеют.
— Прекрати, — умоляю я его.
Он выключает, давая мне минуту благословенного облегчения, чтобы прийти в себя.
Парфюмерша возвращается с маленькой бутылочкой воды.
— Чувствуете себя лучше? — говорит она, протягивая мне бутылку.
— Да, спасибо, — задыхаюсь я. — Кажется, от духов у меня закружилась голова.
— Попробуйте это, — говорит она, передавая мне открытую канистру с кофейными зернами. — Это поможет вам проветрить голову.
Я наклоняюсь, чтобы вдохнуть их аромат.
Как только я это делаю, Коул снова включает вибратор.
— О Боже! — Я задыхаюсь, хватаясь обеими руками за столешницу.
Я беспомощно смотрю на ощущения, которые поднимаются и опускаются по моим ногам и будоражат низ живота.
Коул обнаружил смертельную слабость, о которой я даже не подозревала. Вибрация - мой криптонит, а Коул использует ее со злым гением уровня Лекса Лютера.
Как, черт возьми, он вообще нашел такой маленький? Наверное, он сам его сделал, этот хитрый ублюдок.
Он снова наращивает темп, а я отчаянно пытаюсь не застонать на глазах у смущенной блондинки.
— Вам нужен врач? — спрашивает она.
— С ней все будет в порядке, — уверяет Коул. — Такое случается постоянно.
В этом нет ни малейшего смысла, но Коул настолько убедителен, что блондинка просто улыбается и говорит: — У нас есть туалетная комната, если вам нужно присесть.
Коул обнимает меня за плечи, отводя от парфюмерного прилавка, но не выключая вибратор.
Я поворачиваюсь к нему грудью, обнимаю его за плечи и прячу лицо в его теле, когда начинаю кончать. Мои ноги трясутся, как при землетрясении, а руки крепко обхватывают его талию. Я издаю приглушенный стон.
Когда он наконец проходит, я задыхаюсь: — Выключи эту чертову штуку!
Коул подчиняется, хотя я чувствую, что он тоже трясется от смеха.
Я поднимаю на него глаза.
Коул светится самым чистым и ярким весельем, которое я когда-либо видела. Оно озаряет все его лицо, делая его прекрасным настолько, что я не могу оторваться.
Я могу только смотреть.
А потом начинаю хихикать.
Может, это из-за прилива дофамина, а может, из-за того, что впервые мы с Коулом смеемся вместе, над секретом, который есть только у нас.
— Почему ты такой ужасный? — фыркнула я.
—
