– Алексей Митрофаныч, пора тебе домой. Наверное, будет браниться твоя женушка. Ты уж сошлись на метель. Скажи, распогодится – проверишь капканы. Мол, зима длинная.
– Да уж ухвата не избежать. Или поленом попотчует. Моя похлеще Катюши. Да вы знаете. Тут язык прикусить – и спать. Спящего она не тронет. Боится во сне напужать. А так она добрая. По дому управляется за двоих. Я больше в амбаре да на зимнике. Она прыткая. Охотится лучше меня. А может, она удачливей?!
Он поднялся со стула, разгладил сбившуюся за день бороду, взял под мышки счеты, амбарную книгу и направился в теплые сенцы, где осталась волчья шуба и песцовая ушанка. Долго не мог попасть в рукав.
– Вот тебе и хмель! – бубнил он. – Короли, говорите, пьют. Обманное вино. Для утробы незаметное, а в голове туман. Будто на Енисее перед заморозками.
– Ты амбарную книгу оставь. Не ровен час – потеряешь. Пурга ведь.
Сидельников вдруг на миг отрезвел и строго посмотрел на Сотникова.
– Никогда! Даже Богу не доверил бы. Здесь весь амбар на бумаге. Тут десятки тысяч, – он потряс книгой и прижал к себе. – Здесь жизнь моя и честь. Помните, что Алексей Сидельников – не мот и не вор.
Он сунул книгу за пазуху, застегнул все пуговицы и вышел в пуржистую темень ночи.
Киприян Михайлович закрыл дверь на засов, погасил в сенях керосинку и возвратился в горницу. Стол был свободен от закусок, стулья стояли вокруг него, как будто тут и не было недавней трапезы.
Екатерина поглядывала на часы. Они отбили шесть часов вечера. С минуты на минуту должна появиться Мария Николаевна. Она долила самовар, маленькой кочережкой пошевелила в поддувале угли и услышала нарастающий шум закипающей воды.
– Ты чайку захотела, Катя? Я дак все. После вина пить не хочется.
– Жду Марию Николаевну. Обещала прийти.
Она глянула в незамерзший краешек окна в сторону темного пятна церкви. Размытые контуры храма будто ходили ходуном, то появляясь, то исчезая в вихре снега.
– Поземка сильная, видать, к пурге, – решила она и накинула на плечи цветастый платок.
Ей казалось, уличная метель залетела на кухню, укутала тело слоем мягкого холода.
– Ты озябла? – спросил Киприян Михайлович. – А где Аким? Может, печи погасли?
– Нет, горят. Даже окошко начинает оттаивать. Я мысленно озябла, взглянув в окно.
– Может, Мария Николаевна метели испугалась? – предположил хозяин. – Хотя она не из пугливых. Ссыльных не боится, с тунгусами дружит. Умом всех завораживает. Ей бы в другом месте жить. Где она, вокруг все оживает. Есть в ее душе невидимый огонь. В глазах вспыхивают искорки.
– Вы, Киприян Михайлович, даже глаза разглядели. Я думала, вы девиц не замечали.
– Замечал. Взгляд сам двигался за такими, будто оленуху выслеживал на охоте. Только выстрелов не делал. В тебя первую выстрелил, а ранеными оказались оба.
Легонько постучали в окошко.
– По стуку слышу, Маша пришла! – обрадовалась Катерина, накидывая безрукавку. – Я сейчас открою.
И она исчезла в темных сенях. Послышался скрип задвижки, шум ветра и легкий топот. Киприян Михайлович поднялся навстречу.
– Добрый вечер, Мария Николаевна! Проходи, а то заждались тебя.
Маша стряхнула снег с шапки, щеточкой сняла с воротника и повесила шубку на крючок.
– А где ваша галантность, Киприян Михайлович! Кавалер должен встречать даму согласно этикету. Эх, купцы, купцы! Вам бы чуть-чуть светских манер и из казаков можно сразу в дворяне. Не вся еще у вас кровь порченая.
Киприян Михайлович, переминался с ноги на ногу из-за своей неловкости. Он только успел у нее взять шапку и положить на полку. Катерина была рядом и выслушивала замечания гувернантки. Нервничала, пытаясь вставить слово.
– Мария Николаевна, мы росли без гувернанток. Правилам хорошего тона нас не наставляли. Тятя с мамой учили делам домашним! – заступилась за Сотникова кухарка. – Что его, что меня, хотя родители были разные. У казаков своя выучка, у священников – иная.
– Да я не виню. Я шучу, но даму встречать нужно хозяину. Запомните, Киприян Михайлович!
– Запомню. Но я застенчивый, особенно при таких дамах, как вы. Уж простите за мою купеческую никчемность! – перевел все в шутку Киприян Михайлович.
Екатерина принесла свежезаваренный чай, вазочку с вареньем и судок пряников. Молча пили чай, готовились к разговору о важном. Хозяева стеснялись начать первыми. Мария Николаевна уловила замешательство:
– Хочу вас поздравить с помолвкой. Хоть и поздно, но поздравляю. А вот венчание – дело Божественное. Отец Даниил измаялся в ожидании. Готовится. Ритуал дома репетирует. Церковь внутри уже блестит. Хочет венчание дочери сделать академичным, по всем церковным канонам. Чтобы вы на всю жизнь запомнили его.
Киприян Михайлович со смешинкой в глазах слушал рассказ Марии Николаевны. «Надо его в баню позвать! – подумал он. – Все-таки теперь тесть. Пусть и свои грехи смоет, да заодно и пожертвую сотню-другую на храм». Екатерина сбоку смотрела на суженого, боясь проронить лишнее слово. «А ведь рожу – все равно все узнают, что раньше срока. Отцу-то с матерью неловко будет. И прихожане скажут: недоглядел священник свое чадо!» – думала Катерина, слушая свою подругу, и подозревала, что та все заметила. А Мария Николаевна продолжала:
– Да что вы сникли? Чего испугались? Радоваться надо. Каждый человек когда-нибудь к этому приходит. Вас интимная сторона, наверное, смущает. Лично не знаю, но читала. Со временем, пишут, смущения и стеснения проходят. Ну а женская стыдливость остается. Это врожденное.
Катерина нашлась первой.
– Мария Николаевна, как ни говори, а стыд все-таки пробивает. Я вот перед тобой, подружкой, сейчас робею. Чувствую, лицо огнем горит. А в других случаях подобного со мной не бывает. Я по натуре не из робких. А вот Киприян Михайлович. В прошлом годе здоровенную волчицу уложил на Пясине – не испугался. Один на нее наткнулся. А женитьба для него, верно, страшнее волчицы.
Киприян Михайлович указательным пальцем пригладил усы:
– Дело непривычное для меня. Многих женил за свою жизнь. Даже Мотюмяку Хвостова. За всех волновался, чтобы семьи держались. А вот свой удел выбрал и сковался невидимыми путами, как кандальник в Туруханском остроге. Скажу, Мария Николаевна, для венчания у нас все есть. Припасли в навигацию. Даже венчальное платье сшили. Как примерила, ну что твоя царевна! А кольца, свечи, ленты – в сундуке. Кроме тройки лошадей да цыган.
– А души готовы?
– Готовы! Они уж год, как наслаждаются соитием! – ответил Киприян Михайлович.
– Я заметила, что Катюша раздобрела! – сказала она. – А насчет троек – не морочьте голову! Собачьи упряжки – не хуже. Романтики больше. Представьте: полярная ночь, небо в ярких звездах, то здесь, то там дрожит многоцветное сияние. А на земле – сказочные свечи освещают дорогу двум мчащимся навстречу друг другу упряжкам. Миг – и два любящих сердца соединятся. И только луна и звезды будут вечно глядеть на вашу любовь.
Катерина так увлеклась картиной, нарисованной Марией Николаевной, что прикрыла глаза и ощутила как бы наяву ее буйную фантазию. Увидела себя в белом подвенечном платье, с развевающимся воздушным шарфом на шее, на четверке белых собак, мчащихся по снежной дороге, освещенной большими восковыми свечами. Они горят, скрипит снег, слышится тяжелое дыхание уставших собак. А где-то далеко, меж огней, она видит в полутьме бегущую ей навстречу упряжку серых собак Киприяна Михайловича. Он взмахивает бичом, кричит «Тоба, тоба, серый!» и ведет упряжку прямо к ее белой четверке.
– Очаровала ты нас своим рассказом, Мария Николаевна! Будто книгу прочитала нам с Киприяном Михайловичем. Сейчас прошел перед глазами весь твой сказ. Я видела себя невестой, а его, – повернула голову в сторону хозяина, – женихом.
Киприян Михайлович засмеялся.
– Хорошо хоть другого не видела. А венчание не показалось?
– Нет! Глаза открыла для того, чтобы проверить, явь это или наваждение. До венчания не дошло.
