class="p1">Оба моих родителя добились успеха в своих областях и с чувством собственного достоинства вырастили нас с сестрой в шумном пригороде Америки. Однако зачастую мама слишком поспешно проецировала на других людей свое представление о несостоятельности, а отец навешивал ярлык «глупости» так же легко, как когда-то он достался ему самому. Уже будучи взрослым, я начал понимать, что так они переносили внимание на других людей, только чтобы заглушить те боль и разочарование, которые, с их точки зрения, давали их родителям некоторую власть над ними.
Помню, в детстве я спросил маму, что она чувствует к своему отцу.
– Даже не начинай, – ответила она.
– Тебя это расстраивает? – спросил я.
Она замерла, а потом наклонилась ко мне, пристально посмотрела и сказала:
– Я не доставлю этому мужчине удовольствия портить мне настроение.
Тут вошел отец и увел меня в комнату со словами:
– У твоей мамы был тяжелый день.
После того как я закрыл дверь комнаты, мама стала выплескивать эмоциональную боль на моего отца:
– Зачем задавать столько вопросов и бередить былое? Я столько пережила!
Отца это обидело, и он выпалил в ответ:
– Я просто пытался помочь! Почему ты кричишь на меня?
Несмотря на то что ссоры родителей ощущались мной как борьба двух половинок моего мозга, их конфликты стали для меня странным образом увлекательными. Каждый из них обвинял другого в том, что тот чего-то не знает. Они проходили двенадцать раундов словесного бокса, пытаясь убедить другого в его неправоте, а громкость и накал все нарастали. Я боялся, что они могут как-то навредить друг другу, что соседи услышат и вызовут полицию, или что все кончится разводом.
В глубине души я понимал, что любовь родителей не продержалась бы без их созависимости, и с раннего возраста взял на себя обязательство быть их бессменным семейным психологом. Это было отчаянной попыткой подавить постоянный конфликт, в надежде дать семье хоть какую-то передышку и установить мир. Хотя подобное мое участие стало еще одной стороной созависимости, было невозможно удержаться, когда их ссора достигала определенной точки кипения. Как-то раз я выбежал из своей комнаты и крикнул, чтобы они успокоились, пока не приехала полиция. Повернувшись к маме, я сказал:
– Он просто старается любить тебя!
Она тут же вошла в роль жертвы:
– Почему ты кричишь на меня?
И тогда вмешался отец:
– Не разговаривай так с матерью!
Его слова больно ужалили своим предательством. Я подумал: «Мамин внутренний монстр избивает тебя до полусмерти, но ты встаешь на ее сторону, чтобы тебе меньше досталось, когда вы продолжите ругаться в спальне?» Это вызвало у меня ярость.
Изначально я использовал свою поведенческую модель спасательства, чтобы справиться с внезапными вспышками эмоциональной нестабильности в своем окружении. Но она приобрела иной смысл с началом моей карьеры как эмпатического целителя. В первые несколько лет я разработал идеальный рецепт углубления в созависимость, назвавшись духовным спасителем и окружив себя жаждущими спасения людьми. Я делился с другими сердечными озарениями, но почему-то не мог избавиться от ощущения, что на самом деле это вовсе не помогает им научиться принимать самих себя. Чем чаще проявлялась моя склонность перебивать кого-то во имя собственного синдрома спасителя, тем больше я понимал ограниченность этого подхода.
Решение, которое помогло отключить внутреннего духовного наставника, пришло ко мне с воспоминанием о склонности моих родителей к осуждению. Вспоминая те моменты жизни с объективной точки зрения, я задался вопросом: «Как описать то, что делали родители?» И ответом было: «Они обесценивали». Тогда я спросил себя: «А что является противоположностью?» – и сразу понял, что это «признание ценности» или просто «признание».
Получив это духовное озарение, мне захотелось сделать все, чтобы предоставить пространство для признания опыта других людей. Когда это понятие начало формироваться во мне, я обнаружил новые горизонты целительства. Неважно, чего человек не знает или что ему нужно понять, – суть в том, чтобы с любовью принять его и дать возможность осознать глубочайшие истины. В тот момент я почувствовал, что действительно исцеляю людей, независимо от их потребности в спасении.
Второе качество. Признание
Второе качество искусства безусловного принятия – признание, которое предлагает дар уважения к чужой личной борьбе. Легко поверить, что человеку было бы лучше, знай он то, что вы так ясно видите с вашей точки зрения. Но самые глубокие озарения приходят, когда вы дарите признание, не навязывая свои способы исправить ошибки. Поведенческая модель спасательства, будь она бескорыстной или с целью «исправить» кого-то под себя, часто рождает лишь недопонимания. Особенно если вы подталкиваете человека к чему-то, чего он еще не готов получить, признать и принять.
Безусловно, может быть трудно отказаться от тяги побыть спасителем, ведь создается впечатление, что вы просто наблюдаете за страданиями человека. Неспособность прекратить чью-то боль или разрешить смятение, которое он испытывает, может вызвать у вас глубокое чувство вины, будто вы усугубляете страдание своим невмешательством. Однако, как бабочка не сможет создать кокон, не набравшись перед этим сил, чтобы самостоятельно вырваться из него на свободу, так и люди не смогут всем сердцем принять неизбежность изменения к лучшему, если не придут к своим собственным внутренним выводам.
Неважно, насколько сильно вы хотите, чтобы люди изменились, или насколько лучше могла бы быть жизнь, если бы они смотрели на вещи по-другому. Истинное сострадание позволяет исцелению происходить в своем собственном темпе. При признании боли человека рождается возможность для дальнейшей трансформации. И это произойдет не тогда, когда вы этого хотите, а согласно божественному расписанию, ведь там лучше знают ту глубину опыта, которую ему необходимо пройти для перехода с одного уровня осознанности на другой.
Признавая другого человека, вы помогаете ему увидеть в своей субъективной реальности смысл и ценность уникального опыта, через который он проходит. Будь то озарение, которое внезапно снизошло на него, или лишь крошечный шаг вперед на пути развития, – эти явления не обязательно должны быть высшей истиной, чтобы стать теми ступеньками, которые в итоге приведут к большему осознанию. Когда человека признают, он ощущает, что не одинок, даже когда кажется, что никто больше в мире не переживает такие трудности. Даже если чье-то видение ситуации, как вам кажется, совершенно не совпадает с очевидной реальностью, вы скорее поможете пробудить осознанность, признав его с любовью, чем бросившись спасать. И это вовсе не значит автоматическое изменение собственной точки зрения. Вы просто поддерживаете чужое развитие, признавая опыт, через который проходит собеседник.
Например, если кто-то говорит: «У меня неудачный день», то человек, практикующий признание, ответит: «Я понимаю твои чувства». Вы не соглашаетесь с
