Читаем без скачивания Танго на цыпочках - Демина Карина

– Конечно, Ника, – Ларин голос, звучавший в моей голове, походил на абрикосовый сок, он был таким же мягким и желтым.

– Значит, рай выглядит так?

– Да.

– Я хочу попасть в рай.

– Попадешь. Обязательно, но сначала ты должна…

– Что? – Мне не терпелось увидеть сестру, как она выглядит? Такая же красивая, как раньше, или еще лучше стала? Ради Лары я сделаю все, что угодно.

– Рай нужно заслужить.

– Как?

– Ты знаешь, ты все знаешь сама… Накажи его, и мы снова будем вместе. Здесь замечательно… Пей сок.

Я налила себе еще стакан. Звезды золотым ковром усыпали пол на кухне, а потолок стал небосводом. Господи, как красиво!

– Конечно. – Снисходительно сказала Лара. – Здесь по-другому не бывает.

Кладбище куталось в тишину и прохладу.

– Здравствуй, Лара. – Тимур присел на камень у памятника. Строгий белый мрамор и овальный медальон с фотографией. Лара улыбается, глядя прямо в глаза. Нужно сказать еще что-то, но вот что? Тимуру представлял, как приедет сюда, как принесет ей лилии, как расскажет про себя, про то, как хотел присутствовать на похоронах, хотел попрощаться, а ему не разрешили, про то, как скучал, и еще много про что. В его мечтах Лара слышала и отпускала его, но это в мечтах, наяву же чуда не происходило.

Воздух звенел комарами, земля дышала жирной летней испариной, а на памятниках проступали капельки росы, казалось, будто гранитные глыбы потеют. Салаватов не захватил вазы, и теперь мучился, не зная, как лучше пристроить букет: воткнуть в землю или положить у подножия памятника. Оба варианта казались одинаково неприятными, но лилии противно воняли и цеплялись лепестками за рубашку. Лилии – цветы мертвых, непонятно, отчего Лара их так любила.

– Как ты там?

Она не отвечала.

– Помнишь, ты предложила смерть? Сказала, что мы умрем в один день, в одну минуту и будем вместе навеки вечные? Почему же ты там, а я здесь? Это несправедливо, Лара.

Лилии пришлось-таки положить на землю, но на руках остался их запах и желтая пыльца. Салаватов вытер ладони о джинсы.

– Все это несправедливо, Лара! Ты не имела права уходить вот так, не попрощавшись. Ты не имела права бросать меня! Проклятье!

– За что они со мною так? И сейчас… Представляешь, кто-то выдает себя за тебя, ты не знаешь, кто это? Впрочем, ты ведь не скажешь. Ты мне никогда ни о чем не рассказывала, ты собирала тайны, словно золотые монетки, просто потому, что тебе это нравилось. Иллюзия власти…

О, Лара была мастерицей иллюзий, Тимур сел на траву, теперь выходило, что она смотрит сверху. Смотрит и смеется, почти как раньше, вот только смех у нее не живой, застывший на камне. Зато думалось легко, точно помогал кто. Лара? Вряд ли, в возвращение мертвых Салаватов не верил. Ну, почти не верил.

Кто ненавидит его настолько, чтобы придумать безумный план по воскрешению Лары? Кто уверен, что в ее смерти виноват именно он, Салаватов Тимур? Кто был главным свидетелем обвинения?

Доминика.

Ника-Ника-Доминика. Серый мышонок.

До чего же все просто. Элементарно. Солнечный лучик скользнул по фотографии, и Салаватову показалось, будто Лара подмигнула.

– Какой она стала? Молчишь. Она ведь приходит сюда? Вижу, что приходит. Недавно была, вон, розы стоят. А я тебе лилии принес. Белые, как ты любишь.

Мой дневничок.

Пробовала новую дурь. Странно она на меня действует, голова становится похожей на барабан, зато потом такой подъем! И трахаться хочется. Кто там из психологов чего про сублимацию говорил? Не помогает! Или это просто дурь неправильная?

Кажется, Салаватов стал что-то такое замечать. Смотрит косо да выспрашивает, где была, чем занималась. Можно подумать, я обязана перед ним отчитываться. Счаз, все брошу. Алик говорит, что таблетки покруче будут, но, честно говоря, страшновато. Курево – это ерунда, в любую минуту брошу и не замечу, с силой воли у меня все в порядке, а травить себя колесами как-то не с руки.

Ника, кажется, в Тимура влюбилась. Вот дура-то, он же серый, скучный и правильный до невозможности, хотя чего от нее ждать-то, сама такая. Жаба, которая никак в принцессу не превратиться. Смешно смотреть, как она за ним по пятам ходит и в глаза заглядывает, а Салаватов, дубина стоеросовая, не замечает ничего. Для него Ника – ребенок. У этого ребенка бюст скоро попу перевесит.

Не понятно, какого я на них трачу время?

Пробовать или нет? Алик говорит, что начать можно и с половинки, он мне на пробу так даст, без денег.

Следующее письмо я отнесла вместе с Лариной картиной. Заберу ее чуть позже, она не обидится, понимает, что картина придаст нужную достоверность посланию. Долго думала над текстом, старый вариант как-то сразу перестал устраивать, а новый никак не хотел сочиняться. Слова казались надуманными и тяжелыми, а фразы мертвыми. Салаватов же должен почувствовать, что Лара жива.

Жива. Жива. Жива. От этой мысли мне хотелось смеяться и плакать одновременно. В последнее время я чувствую себя… странно. Это самое мягкое выражение. Ничего, Салаватову будет не легче.

"Будь мужчиной, умри"

Хороший текст. Я вылила в стакан остатки сока.

– Очень хороший. – Согласилась Лара. – Замечательный. Его нужно отнести.

– Завтра.

– Сегодня. Отнеси сегодня. Его ведь нету.

Нету, она права, Тимур уехал с самого утра. На кладбище отправился, гад, да как он вообще смеет приближаться к могиле моей сестры, после того, что сделал?

– Сволочь. – Меланхолично заметила Лара.

– Сволочь. – С ней нельзя не согласиться. Картину я доставила по адресу, положила в коридоре и конверт сверху. Будет ему сюрприз!

Очередную посылку Тимур обнаружил в коридоре. На сей раз картина, и конверт, естественно, здесь же. А вот "Черной магией" не пахнет. Забыла, что ли?

"Будь мужчиной, умри". Оригинально. Но не страшно. А вот картина – это куда более интересно. Главное, не пожалела ведь, полотно Ларино, в этом сомнений нет, ее манеру невозможно спутать. Да и видел он уже этот космический пейзаж. "Рай".

Ларин Рай, у нее все было не как у людей: ни тебе небесной голубизны, ни облаков, ни златокудрых ангелочков, сжимающих в пухлых ручонках лиры и прочий музыкальный инвентарь. Фиолетовые раны на черной бездне кровоточат алыми жуками, из спин которых прорастают золотые цветы. Салаватов уже видел это полотно, и даже спорил с Ларой, доказывая, что это больше на преисподнюю похоже. Или на бред.

Это и было бредом.

Повернув картину изображением к стене, Тимур перечитал записку. С девчонкой следовало поговорить и, желательно, поскорее, пока она не наделала глупостей.

Ника-Ника-Доминика, что же ты творишь? По незнанию действуешь или по умыслу злому? Сама придумала или подсказали? И захочешь ли ты вообще разговаривать?

Оставив все в Салаватовской квартире, я галопом полетела домой. Лара, Лара, Лара… Приходила ли? Конечно, приходила.

Я почти не удивилась, обнаружив на столе забавный натюрморт: открытая бутылка вина, бокал, на дне которого плещется рубиновый шарик, кисточка винограда, рыжие плоские мандарины… О, Лара, это выглядит чудесно! Круглые виноградины заманчиво поблескивали черным боком, а от запаха мандаринов кружилась голова.

– Совсем, как раньше, да? Вино и виноград. Тебе нравилось.

И мне, честно говоря, тоже. Никогда не пила ничего подобного. Удивительный вкус. Удивительный аромат.

– Мое любимое! – Прощебетала Лара. – Хванчкара.

– Знаю.

– Конечно, знаешь. Ты знаешь все, что знаю я. Ведь ты – это я. Я – это ты.

Мысль проскользнула внутрь горячим солнечным шариком. Она похожа на… Похожа на… Я – это ты, ты – это я. Мысль похожа на сливочное масло, такая, знаете ли, гладкая, блестящая непередаваемым жирным блеском настоящего масла. Смешно. Масло-мысль! Хохот, вылетев из горла, сиреневыми капельками оседает на люстре. Боже мой, как нелепо он смотрится. Я подпрыгиваю, пытаясь стряхнуть смех на пол, но противные капельки разлетаются в стороны. Они специально так делают, чтобы заставить меня побегать, и я послушно бегаю.