слышал, что, после того как я уехал, твой наставник Антиох унаследовал от Филона главенство над Академией; твоя жизнь должна была стать очень занятой после этого — все эти беседы с царями, приемы послов, советы знатным и могущественным. Любопытно, что ты все еще помнишь о знакомстве с вольным молодым римлянином, любившим задержаться у библиотечных ступеней, чтобы послушать разговоры старших и время от времени осмелиться заговорить с ними.
— Ты преуменьшаешь свой вес, — сказал Дион. — Ты сказал, что был бы плохим сыщиком, если бы не смог узнать в своем переодетом посетителе такого человека, как я. Тогда подумай, каким бы я был философом, если бы не умел распознавать и запоминать возвышенный дух во встретившемся мне человеке?
— Ты льстишь мне, учитель.
— Напротив, нисколько. Я никогда никому не льстил, даже царям. Даже самому царю Птолемею! Почему, в частности, и оказался в таком ужасном положении. — Он слабо улыбнулся, но в глазах его я уловил выражение загнанного зверя, которого постоянно преследует страх. Он поднялся и стал нервно мерить шагами маленькую комнату, сложив руки на груди и покачивая головой. Тригонион сидел, сцепив ладони, и следил за ним с выражением любопытства на лице, довольствуясь ролью молчаливого наблюдателя.
— Ты помнишь, о чем мы, бывало, беседовали с тобой на ступенях библиотеки, Гордиан?
— Боюсь, в моей голове сохранились лишь обрывки тех разговоров. Но я помню твое красноречие, когда ты говорил о вопросах восприятия и об истине, а также о том, что Академия скорее прояснила, чем опровергла, учение Платона и стоиков.
— Ты это помнишь? Как странно. В моей памяти от наших разговоров осталось совсем другое.
— Но о чем еще мы могли говорить, кроме как о философии?
Дион покачал головой.
— Не помню, чтобы я говорил с тобой о философии, хотя, должно быть, так оно и было. Все эти абстрактные рассуждения и прочий высокоученый вздор — каким напыщенным, наверное, я тебе тогда казался!
— Вовсе нет…
— Нет, мне запомнились истории, которые рассказывал ты, Гордиан.
— Какие истории?
— О твоих приключениях по всему великому миру! О твоем долгом кружном путешествии из Рима в Египет, о том, как по пути ты посетил все семь чудес света, а также о твоих подвигах в самой Александрии. Какой скучной казалась мне моя жизнь в сравнении с твоей! Каким старым ты заставлял меня почувствовать себя, словно жизнь обошла меня стороной! Пока мои коллеги и я праздно проводили время под зонтиками, обсуждая пороки и добродетели, ты ходил по улицам, встречая пороки и добродетели во плоти, принимая участие в бурной драме жизни и смерти. Кто я был такой, чтобы говорить о различии между истиной и ложью, когда рядом со мной на ступенях сидел молодой римлянин, распутавший тайну убийства кошки в районе Ракотис, которое чуть было не подняло половину населения города на бунт?
— Вы помните об этом случае? — изумленно спросил я.
— Я никогда не забывал о нем! Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вновь слышу, как ты рассказываешь эту историю, а философы и лавочники собрались вокруг, чтобы внимать тебе с благоговейным ужасом.
— Убийство простой кошки чуть было не подняло жителей города на бунт? — Тригонион по очереди обвел нас обоих тяжелым, сонным взглядом.
— Сразу видно, ты никогда не был в Александрии, где кошки почитаются наравне с богами, — резко сказал Дион. — Всего несколько лет назад произошел подобный эпизод. Виновником оказался какой-то римлянин, по крайней мере так говорили. Но политическая обстановка в Александрии в те дни была такой, что малейшего предлога хватило, чтобы толпа кинулась преследовать всех римлян, убивали они эту кошку или нет. — Он прекратил ходить из угла в угол и втянул воздух ртом один раз, потом другой. — Может, мы перейдем в другую комнату? Жаровня слишком горяча. Воздух становится тяжелым.
— Можно позвать Белбона, чтобы он открыл второе окно, — предложил я.
— Нет, не надо, может, мы просто на минуту выйдем на воздух?
— Как хотите.
Я провел их в сад. Тригонион устроил целое представление, дрожа и потягиваясь, хлопая складками тоги в странной, решительно неримской манере. Дион изучил рыбный садок с видом абстрактной задумчивости, затем обозрел темнеющее небо, несколько раз глубоко вдохнул воздух и снова принялся ходить, сразу же чуть не столкнувшись со статуей Минервы. Богиня-девственница в одной руке держала поднятое острием вверх копье, а в другой — сжимала щит. На плече у нее сидела сова, а у ног свернулась кольцами змея. Статуя была раскрашена такими живыми красками, что казалось, будто богиня дышит и смотрит на нас из-под забрала своего шлема, украшенного волосяным гребнем.
— Изумительно, — прошептал Дион. Тригонион, храня верность Великой Матери, удостоил богиню мудрости лишь любопытного взгляда.
Я остановился рядом с Дионом, разглядывая знакомое лицо статуи.
— Единственная женщина в этом доме, которая никогда мне не возражает. Впрочем, она никогда и не слушает меня.
— Должно быть, она стоит небольшого состояния.
— Вероятно, хотя я не смог бы назвать ее цену. Я унаследовал ее, так сказать, вместе со всем домом. История о том, как все это перешло в мое владение, могла бы заполнить собой целую книгу.
Дион осмотрел портик, окружавший сад, явно впечатленный увиденным.
— Эта разноцветная мозаика над дверным проемом…
— Обожжена ремесленниками из Арретиума. Об этом мне сообщил мой покойный наследователь, Луций Клавдий, когда я был в этом доме еще только гостем.
— А те колонны, покрытые прекрасной резьбой…
— Перевезены сюда, равно как и статуя Минервы, с одной старой виллы в Байях и установлены с превеликим трудом, как мне сказали. Все они греческого образца и греческой работы. Луций Клавдий обладал безупречным вкусом и неистощимыми средствами.
— А теперь все это твое? Ты не терял даром времени, Гордиан. В самом деле, великолепно. Когда мне сказали, что ты живешь в прекрасном доме здесь, на Палатине, я засомневался, неужели это тот самый человек, который вел жизнь странника в Александрии и перебивался с хлеба на воду?
Я пожал плечами.
— Я мог быть странником, но всегда мог вернуться в скромный дом моего отца, который находится здесь, в Риме, на Эсквилинском холме.
— Но наверняка он был не так хорош, как этот? Ты добился впечатляющего процветания. Видишь, я правильно оценил тебя, когда мы впервые встретились в Александрии много лет назад. Я знавал много мудрых людей, философов, которые питали страсть к истине, как иные люди питают страсть к изящным винам, пышным одеждам или красивым рабыням, — словно к блистающей собственности, которая способна принести им успокоение и доставить уважение других людей. Но ты разыскивал истину
