Читаем без скачивания Амаркорд - Тонино Гуэрра

Угощайтесь не отрывает от него взволнованного взгляда, у учительницы математики тоже возбужденно блестят глаза. Короче говоря, всех охватывает священный трепет. В этот момент гремит голос главного в Городке фашиста Шишки:

— Соратники, поприветствуем фашистским кличем нашего Федерале!

В ответ перрон оглашается громоподобным:

— Эйя-эйя-алала!

Братишке Бобо все вокруг кажется до ужаса огромным: мелькающие над головой руки с зажатыми в них кинжалами, реющие в вышине штандарты и знамена, громоздящиеся перед глазами крыши вагонов. До слуха его доносится отрывочная и бессвязная речь Федерале:

— Соратники… эта фашистская земля… глубокая борозда… бессмертный Рим… маяк человечества… судьба… победа… мы не свернем с пути…

Оглушительный грохот аплодисментов, вновь звуки фанфары, бой барабанов, команды, тут же кем-то отменяемые, начальство, шествующее по узкому коридору сквозь толпу… Угощайтесь во что бы то ни стало пытается проскользнуть поближе к эскорту Федерале. Пробираясь вперед, она истерически кричит:

— Я хочу до него дотронуться! Дайте мне до него дотронуться!

Один из немногих, кто не пошел встречать Федерале, — синьор Амедео. В этот час мы застаем его дома: он спускается с крыльца, ведущего в садик. Подходит к калитке, хочет открыть ее, но она заперта на ключ. Тогда он оборачивается к дому и раздраженно кричит:

— Миранда! Миранда!

Жена появляется на пороге не сразу.

— Кто запер калитку? — разъяренно рычит Амедео.

— Я.

— Так-растак-перетак!

Миранда спускается по ступенькам и подходит к мужу.

— Сегодня тебе лучше не выходить…

Неожиданно, словно только сейчас заметила, она развязывает и снимает с шеи мужа черный анархистский бант.

— Нечего красоваться.

— Ты что, думаешь, я испугался этих собравшихся на площади тараканов? Хватит, давай сюда ключ.

Миранда молча идет к дому, унося бант.

Муж окликает ее:

— Миранда!

Но она даже не оборачивается. Тогда он принимается вышагивать взад-вперед по садику, изливая в громких проклятиях переполняющие его горечь и ярость.

— Это просто неслыханно — запирать меня каждый раз дома, когда эти подонки устраивают свои вонючие демонстрации! Это верх издевательства над человеком!

Вдруг он останавливается и, оглядывая крошечный участок, отведенный под огород, замечает:

— Если тут не поливать, пропадет весь салат. Миранда!

Между тем из здания вокзала выходит на маленькую, залитую солнцем площадь все окружающее Федерале начальство, а следом — военизированные отряды. Федерале, словно что-то вдруг вспомнив, припускается бегом. За ним трусят рысцой все остальные.

Вдоль бульвара выстроились жители городка. Они рукоплещут. Болтаются вывешенные из окон флаги. Такое впечатление, что по мостовой, извиваясь, быстро ползет длинная черная змея. Звучит фанфара, задавая ритм бегу. Крупным планом перед нами лицо Шишки, который, задыхаясь, на ходу докладывает:

— Девяносто девять процентов населения записано в члены фашистской партии… У нас имеется… тысяча двести авангардистов и балилл… три тысячи Юных итальянок, четыре тысячи Сыновей волчицы… двенадцать тысяч фашистов… сорок четыре многодетные семьи…

Его физиономию сменяет вспотевшее лицо учительницы Леонардис. Она тоже с трудом переводит дыхание.

— Это изумительно… такой энтузиазм… он делает нас юными и в то же время древними-предревними. Юными — потому что фашизм омолодил нашу кровь своими светлыми идеалами… Древними — потому что… никогда еще так глубоко, как сейчас, мы не чувствовали себя сыновьями и дочерьми Рима…

Дешевка, который бежит в составе взвода фашистской милиции, орет во всю глотку, сопровождая свои слова выразительным жестом:

— Я вам одно скажу: по части баб Муссолини будь здоров!

Немного спустя на большом зеленом поле Юные итальянки выполняют в танцевальном ритме гимнастические упражнения по команде учителя физкультуры, стоящего на деревянной подставке с края поля.

— Р-р-раз, два, три, четыре… Пауза… Р-р-раз, два, три, четыре!..

Боже, до чего изящны движения Нардини! Руки ее движутся легко, словно молоточки по струнам фортепьяно. Бобо, стоя у кромки поля, внимательно, с восхищенным, мечтательным выражением наблюдает за ней. Наверно, сам того не замечая, он тоже плавно взмахивает руками, повторяя каждый жест Нардини.

Громкие аплодисменты с трибун, переполненных зрителями и представителями власти, награждают выступление Юных итальянок. Быстро построившись в колонну, они покидают поле.

А с краю уже выстроились авангардисты в трусах и майках; свою форму они сложили в сторонке аккуратными кучками, в одну линию, параллельную кромке поля. Среди них и Бобо. Маршируя с воинственным видом, под предводительством учителя, выходят они на зеленый прямоугольник. Воцарившуюся тишину нарушают отрывистые команды:

— Напра-а-во! Шаго-ом марш!

Отряд направляется прямо к трибунам. Но Бобо по ошибке в полном одиночестве вышагивает в противоположном направлении. Публика смеется. Кто-то из товарищей, скривив рот, окликает его:

— Бобо! Эй, Бобо!!!

Бобо в испуге и смущении поворачивается налево кругом. Поспешно, осыпаемый бранью, занимает свое место в рядах.

Отряд делится на три колонны, которые располагаются треугольником вдоль разложенной в середине поля огромной гирлянды цветов. Авангардисты наклоняются и начинают поднимать вверх на вытянутых руках эту колоссальную гирлянду.

По мере того как гирлянда поднимается, зрители видят, что это гигантский портрет дуче, составленный из многих тысяч цветов разных красок и оттенков. Темные цветы — для каски, шей, бровей и глаз, розовые — для губ, телесного цвета — для кожи лица, зеленые листья — для воротника мундира. В воздухе раздаются оглушительные аплодисменты — такие громкие, что заставляют трепетать лепестки несметного множества цветов, образующих портрет.

Все три группы авангардистов держат портрет на высоко поднятых палках. Бобо между двух соучеников, взволнованный, восхищенный, с головой погружен в царящую вокруг праздничную атмосферу… Однако перед взором его, оказывается, проносятся совсем иные картины…

Он видит себя и Нардини: взявшись за руки, они идут по длинной бархатной дорожке. За ними следует его брат с подушечкой, на которой лежат два обручальных кольца. У Нардини, хотя она по-прежнему в форме Юных итальянок, на голове длинная фата.

Они идут, освещенные солнцем, пока на них не падает какая-то огромная тень. Они останавливаются и поднимают глаза: перед ними высится портрет Муссолини. По цветам, образующим кожу лица, словно пробегает дрожь, цветочные губы раскрываются, и из огромного рта вырываются какие-то нечленораздельные глухие звуки… Потом мы различаем слова:

— Хочешь ли ты, авангардист Бобо Маркони, взять в жены Юную итальянку Альдину Нардини?

Еле слышным шепотом Бобо произносит традиционное «да». Он не в силах совладать с охватившим его волнением.

Воздух содрогается от рукоплесканий. Мы вновь видим Бобо — лицо у него залито слезами, он держит одну из палок, на которых укреплена гирлянда. В небе низко проносится самолет и разбрасывает над полем рой листовок, которые пляшут в воздухе, как обезумевшие бабочки.

К восьми часам вечера на городской площади еще ощутимы следы минувшего праздника. Из окон муниципалитета свисают полотнища флагов. У фонтана собралась кучка фашистов в форме; они слушают разглагольствования Мудреца. В глубине площади проходит, распевая, какая-то компания. Откуда-то доносятся даже звуки трубы. Мудрец чуть под хмельком.

— Соратники! — говорит он. — Нам обещали хлеб и работу. Но я вам скажу вот что: хлеб — оно, конечно, неплохо, но нельзя ли было бы заместо работы выдать нам вина? Не то сухой хлеб не лезет в глотку.

Общий хохот. Некоторые, пряча улыбку, отходят прочь. Один из чернорубашечников протягивает Мудрецу зажженную сигарету, Тот тянется за ней, но фашист, будто нечаянно, роняет сигарету в фонтан. Мудрец пытается поймать ее на лету, а все только того и ждали: пинками Мудреца сталкивают в воду.

На Главной улице тоже очень людно. Одни возвращаются домой, другие вышли прогуляться. Большинство в форме фашистских, организаций, многие молодые люди не успели переодеться и идут в спортивных костюмах. Две девушки с обручами. Бобо бредет, волоча за собой по земле фашистскую эмблему, которая тянется за ним, словно длинный хвост.

Перед Коммерческим кафе толпится народ, глазея на высоких чинов. Среди прочих и Угощайтесь. Она обменивается долгим взглядом с Шишкой, смотрящим на нее сквозь стекло из бара. Адвокат, держа руль велосипеда, беседует с учительницей Леонардис.

У стойки бара — все фашистское начальство. Иными словами, Шишка, Федерале, прочие избранные и их приближенные, в том числе инвалид войны в коляске. Шишка поднимает вверх палец и заказывает буфетчику: