из школы. И войти тоже. В качестве поражающего снаряда была изготовлена и донесена из мальчикового туалета бумажная бомбочка (все помнят, как это выглядит?) с яично-водяной смесью. Бумага тетрадки в клеточку держала воду на честном слове. Шемик предлагал чернильно-водяную, но мне не хватило духу: это уж оружие массового поражения.
Бомбочка пристроилась на краю подоконника. Шемик занял позицию наводчика в соседнем, угловом окне, стараясь выглядывать незаметно.
– Приготовились… – скомандовал он.
Я держал бомбочку на весу.
– Ждать. Ждать. Сейчас. Огонь!
И я раскрыл ладони. Бомбочка ухнула вниз. Мы присели под окнами. Прошло несколько мгновений тишины, совсем не семнадцать, как раздался сочный чпок, за которым последовал душераздирающий вопль. Так Степа кричать не умела. Голос явно взрослый. То есть женский. Мужчины так визжать не умеют. Шемик опасливо выглянул и прижался к подоконнику.
– Сматываем удочки, быстро! – сказал он и побежал, пригибаясь, как будто по окнам велся прицельный огонь. Что-то подсказало мне, что операция прошла не слишком удачно. И я побежал за ним.
Интуиция не обманула. Отсутствие учебных стрельб из водяных бомбочек, ветер, дрожание рук и просто случайность направили снаряд чуть мимо Степы. Нет, бомбочка попала. Только не в нее, а в ее… маму.
На следующий день я прошел через то, через что проходит пленный партизан разбитого отряда. Не буду описывать разговор с классной, пытку у директора, взгляды девочек класса и упреки Степиной мамы, которая не поленилась прийти в школу, чтобы рассказать все, что думает о хулиганах. Дел у нее дома, что ли, нет? В общем, дома я предъявил дневник с кровавой раной, пересекавшей страницу поперек росчерком: «Срочно прошу прибыть в школу. ЧП». И подпись нашей классной.
Мама, боявшаяся услышать о дражайшем чаде равно как плохое, так и хорошее, отказалась идти. Отдуваться пришлось папе. Все равно он до сих пор отдувался на родительских собраниях. Семейный расчет был прост и коварен: папа, немного известный в нашем городке, был, так сказать, фигурой малоприкасаемой. То есть ругаемой. За все, что вытворяло его чадо, особенно в учебе, ему в лучшем случае деликатно намекали: дескать, у такого уважаемого интеллигентного человека сын – законченный оболтус.
Я ждал папиного возвращения с некоторой опаской: вдруг он сдержит многолетнее обещание познакомить меня с ремнем. Папа вернулся молчаливым.
– Что он наделал? – спросила мама так, как спрашивали в наших фильмах пришедшего мужа, чтобы услышать реплику: «Война!»
– Растет ребенок, – ответил папа.
– И это все, что ты можешь сказать? – Мама вообще не приветствовала папин либерализм в воспитании меня. Если честно, на дух его не переносила.
– Потом объясню.
Это означало «когда он ляжет спать». В целом такой результат меня вполне устраивал. Могло быть хуже. Ремень остался в шкафу. И Шемика я не сдал. Ни родителям, ни директору.
Хуже было другое: Степа даже взгляд не бросила в мою сторону. Как будто меня не было. На переменке нарочно отворачивалась. Игнорировала (нет, такого слова я тогда не знал), делала вид, как будто меня нет совсем. Пустое место. Дырка от бублика. Воронка от бомбы. Очень обидно.
– Ну и что теперь делать? – спросил я.
Шемик не показывал виду, что идеи у него закончились. Ну не целовать же ее в щеку при всех.
– Эх, все равно пропадать! – Мой друг отчаянно махнул рукой. – Приглашу ее к себе на день рождения. Там и помиритесь.
Я не верил собственным ушам: Степу? На день рождения?!! Это подвиг посильнее, чем идти со связкой гранат на танк.
– Ты серьезно? – Я не мог поверить, что Шемик способен ради меня на такое.
– А что делать?
Я по-братски ткнул его кулаком в плечо.
Трудно поверить, но в нашем городке, стоящем на западном крае советской империи, день рождения ребенка был великим счастьем для тебя и разрушительным для семейного бюджета. Родители накрывали столы, выставлялось все лучшее, весь сбереженный дефицит, сначала праздновали дети, потом взрослые. Целый день один нескончаемый праздник. Но попасть на день рождения могли только близкие друзья. А не так чтоб кого ни попадя звать с улицы…
И вот день этот настал. Мама отгладила меня везде, где могла, папа вручил подарок для Шемика и выставил за дверь. В третьем классе ребенок уже взрослый, сам дойдет по городу, а не за ручку с мамой. И я пошел. Чем дальше, тем хуже гнулись мои ноги. По весенней теплыни мне было холодно, пробирал озноб.
Цветы, которые мама вручила мне для тети Кшиси, я чуть было не подарил Шемику, чем привел его в изумление. Но ошибку быстро исправили. У его родителей была роскошная квартира простых тружеников торговли: четыре комнаты в старом польском доме. И друзей набралось полным-полно. После церемонной суеты вручения подарков под присмотром тети Кшиси детей посадили за сладкий стол, налили газировки и оставили одних. Степа сидела на дальнем конце стола, я старательно не смотрел на нее.
Съев по куску вкуснейшего вафельного торта, который испекла тетя Кшися, гости захотели играть, благо у Шемика было много игрушек, которые не продавались в магазинах. Степа не обращала на меня никакого внимания. Я старался не выделяться: не разбил фужер и даже не уронил тарелку.
Среди общей суеты я потерял из виду Шемика, он куда-то делся. И Степы я что-то не замечал. С другими гостями играть я не мог, мне было не до того. И я пошел бродить по квартире, которую знал не хуже своей.
Дверь комнаты Шемика (у него была своя комната – ого!) была неплотно прикрыта. Не думая ни о чем, я заглянул в щелку. И тут расписные небеса моего детства посыпались осколками.
То, что я видел только в кино, случилось предо мною. Четыре танкиста и собака назвали это: «Zdrada». Партизаны Ковпака: «Зрада». В наших в окопах – измена. Как ни скажи на трех языках нашего городка, выходит одинаково: предательство. Шемик совершил ужасное, чему не могло быть прощения. Он показывал ей – Степе, кому же еще – самое священное, что было у каждого мальчишки: коробку с индейцами. Предательство только начни – уже не остановить. Шемик вытащил самого лучшего, Винету, которого я много раз просил у него выменять на что угодно, а он не соглашался. У меня на глазах Шемик отдал Винету ей. Вот так просто. Как подарок. Степа со счастливым румянцем улыбалась. Ему. Она взяла индейца. И тут случилось непоправимое. Степа поцеловала его… Конечно, в щеку. Мы были чистые советские дети.
Это была катастрофа. Разгром. Я потерял ее. И друга. Сразу обоих. Я больше
