Читаем без скачивания Сегодня и вчера, позавчера и послезавтра - Владимир Новодворский

Когда-то вы мечтали стать актером или танцовщицей, футболистом или фигуристкой, но этого не случилось. Мечты на пути от ребенка к взрослому время уносит в прошлое, изменяя возможности и облик, но собственное сознание «я» неподвластно ни времени, ни скорости. Невидимые миру «я» неизменны, что позволяет предположить их неземное происхождение, ибо на земле все бренно.

14

Улица большого города. Время около полуночи. Стеклянная гладь высотного здания отеля устремлена к небу. Швейцар открывает дверь, в номер не хочется, поднимаюсь на пятнадцатый этаж. В бассейне никого нет. Он находится на открытой террасе. Создается впечатление, будто вода, прерывая гранитную гладь здания, соединяется с воздухом и устремляется вниз, соблазняя слиться в магическом водопаде. Подходит служащий отеля и информирует, что надвигается гроза, поэтому посещение бассейна опасно. Если есть желание, можно посетить сауну на девятнадцатом этаже. Благодарю за предложение, день как-то не складывается. Перед уходом уточняю, что вместе с массажем посещение обойдется пятьдесят долларов. Поднимаюсь на лифте, констатирую, что осталась последняя сотня, но отступать уже некуда.

Дверь открывается и меня радушно встречает стройная, черноволосая девушка, с большими раскосыми глазами. На ней маленькая клетчатая юбка. Приглашение следовать за ней на слух не воспринимается, но мерное покачивание юбки на узких бедрах предопределяет фарватер движения. Следование, к сожалению, прерывается, открывается новая дверь, где меня поджидают два китайца, похожие на борцов сумо. Стой они при входе, не вышел бы из лифта. Восточная хитрость плюс мудрость. В России сделали бы все наоборот. Лица, отмеченные достоинствами, не вызывающими желания к ним приблизиться, являются визитной карточкой баров, казино, ресторанов. Видимо, таким образом информируют посетителей, кто владельцы.

Двое в белых халатах мило улыбаются. Один заходит за спину и помогает снять рубашку, второй развязывает шнурки на полуботинках. Только в детстве самые близкие мне люди делали подобное, чувствую неудобство и стараюсь как-то участвовать в процессе. Носок уже в воздухе, не успеваю поставить ногу на мраморный пол, как теплое полотенце ложится под ступню. Если так раздевают мужчины, что на что способны женщины – китаянки, японки, тайки? С этими мыслями облачаюсь в мягкий белоснежный халат и следую за сопровождающим в холл, оборудованный удобными креслами. Две двери ведут в сауну и турецкую баню. От дальнейшего сопровождения отказываюсь – на адаптацию к избытку внимания требуется время. Захожу в сауну. Воздух, при достаточно высокой температуре, непривычно легкий. Дожидаюсь признаков глубокого прогрева и направляюсь в турецкую баню. Что делать и чего ждать, не знаю. Мраморные полы и скамейки, стены зеркальные. Снизу появляется пар и постепенно заполняет все пространство, очертания предметов и контуров расплываются. Влажный горячий воздух стучится во все двери и, не дожидаясь приглашения, просачивается сквозь оболочку тела. Пора бежать.

Смена почетного караула: двое в халатах вежливо откланиваются, девушка в юбке, подчеркивающей стройные ноги и изящную талию, уводит за собой в уютный бар. Несколько посетителей с удовольствием расслабляются. Плетеные кресла завалены подушками, плавно утопаю. Поза покорности и смирения у моих ног. Что бы это значило? Аккуратно устанавливает подставку, ноги повисают, укутанные в теплые полотенца. Учитывая ограниченность средств, отказываюсь от напитков. Бармен вежливо склоняет голову, но чай приносит. Надеюсь, это обязательная программа. Оказывается, пахнет не только кофе, аромату сродни вкус. Сахар убивает вкус чая, как пиво вкус шампанского.

Лучезарная улыбка и наклон головы символизируют приглашение к следующему этапу познания мира удовольствий при погружении в себя через расслабление. Узкий коридор, полумрак и манящий силуэт. Открывается дверь в помещение, напоминающее келью. В центре стоит большой стол, покрытый белой тканью. Его поверхность напоминает силуэт человека. Ловкие и быстрые руки миниатюрной китаянки снимают халат. Тепло пальцев проникает через ткань. Жестом предлагает занять пустующее белое пространство. Накрывает все тело горячими влажными полотенцами. Голова утоплена в специальную полость, перед глазами пол, промелькнули ноги. Желание закрыть глаза и воспринимать окружающий мир через ощущения побеждает любопытство. Тепло волнами прокатывается по спине, пальцы постепенно проникают в глубь мышечной ткани. Позвонки, как клавиши рояля, подчиняясь руке мастера, исполняют заданный танец. Одна из клавиш подвергается пристальному изучению, видимо фальшивит.

– Do you feel pain here?[5]– первый вопрос. Бегло добавляет несколько слов, которые не понимаю.

Напрягаться лень, отвечаю односложно:

– No, I don’t. [6]

Мгновение тишины – и глухой удар в области позвоночника, треск напоминает встречу корабля с рифом. Испуг вытесняет расслабленность, ожидая реакции тела на случившееся. Однако беспокойства нет, напротив, сеанс самопознания увлекает в неизвестность. Тепло перемещается к пальцам ног и рук, возникают потоки, образующие кольца в замкнутых контурах тела. Звучат слова, но до сознания не доходят. Прикосновение красноречивее слов, переворачиваюсь на спину. Разгадка происхождения молниеносного и сильного удара кажется невероятной. Девушка парила в воздухе сродни акробату под куполом цирка, используя закрепленную под потолком металлическую перекладину. Филигранная техника пальцев ног вместе с массой собственного тела мастера, помноженные на ускорение свободного падения, обеспечивали широкий спектр воздействий от легкого прикосновения до пронзительно-кинжального проникновения.

Пальцы блуждают по лицу, замирая в самых чувствительных точках. Плечи, грудь, живот объединяет единый круговорот тепла. Рука приближается к единственной части тела, до сих пор остававшейся без внимания, останавливается и выдерживает паузу.

– Rich Americans and Japans think that it has been included. What do your think about it?[7]– произносит спокойный мелодичный голос.

Заданный вопрос перемешал в голове русские и английские слова, японцев и американцев, богатых и бедных и собственные координаты в осях указанного пространства. Почувствовав мое замешательство, она улыбнулась, поклонилась и вышла.

15

Два года назад в Рождество отец напился и не вернулся домой. Его нашли замерзшим, спасать было поздно. Я всё думаю, почему он такой сильный и замерз, а я маленький, но выжил? Может, я больше люблю жизнь, или она больше любит меня? Этот вопрос навсегда во мне. Почему в Христово Рождество все произошло? Может, отец тем бога прогневал, что все пил и душу свою губил? Но он неприкаянный был, как баян: то развернет свою душу – и тогда веселью края нет, то как гармонь заброшенная – сидит сутулый, обувь мастерит, а жизни нет в нем, будто крылья ему отрубили, как свиные копытца на Рождество. Дядя Семен все подмечал, мол, королевство ему маловато разгуляться негде, а мама говорит, смирения у него не было.

Заскрипела калитка, послышались шаги, мамин голос в сенях. В хату вошла немолодая женщина, на голове платок повязан, немного горбится.

– Ну что, милок, будем тебя лечить, ворожить, на ноги ставить. Ты так и знай, сегодня и пойдешь, а хворь твою изгоним и в дом боле не пустим. – Говорила она, как слово к слову вязала, и такая в ней сила, уверенность была – я сразу почувствовал, не случайно она пришла, что-то произойдет важное.

– Братья, а, братья, вам дело будет – дров нанести, печь растопить так, чтоб огнем дышала. А ты, матушка, – обратилась она к маме, которая присела на скамейку и, как прилежная ученица, ждала указаний, – тестом займись. Софья Григорьевна, хлебов надо испечь и поболе дюжины, да такие, чтоб жаром дышали, а я помогать буду. Закваску неси и муку ржаную, немного медку понадобится.

Всё в доме задвигалось, все стали при деле, и как-то оно на добре было замешано – без принуждения, криков, все с охоткой старались. И мне тоже хотелось вместе с братьями бегать за дровами, раздувать огонь, подпрыгивать, чтоб он свои языки распускал, помогать маме тесто месить, приговаривая с любовью – хлеб заботу любит и поднимается оттого с радостью, – да в печь отправлять и ждать румяного.

– Пора перину на печь укладывать, Софья Григорьевна, покажи хлопцам, где взять. Две надобно, но сперва одну стелите.

По дому побежал запах теплого хлеба, но что-то в нем было необычное, какой-то густой, тягучий дух, может мед это, а может её приговоры. Она, пока хлеб пекся, все что-то бормотала – губы двигаются, а звуки невнятные, как мурлыкание, один за другой цепляются – не разобрать. А она увидела, что я прислушиваюсь, обернулась и говорит:

– Помни, хлеб всему голова – любовь положишь, и тебе обратно аукнется.

С печи раздался Пашкин голос:

– Тетя Марфа, перину разложили, дальше что делать?