пустят. И как можно было помогать тем, кто нашу родину стал рвать на части?
— Я с французами связался, а с пруссаками сражался.
Тут уж я не удержался, вставил пару слов от себя:
— С пруссаками сражался, а помогал австрийцам! Мы вообще сперва думали, что против нас действует цесарский агент. А как взяли тебя, поняли: Париж твоей информацией, кроме военно-технических секретов, активно делился с Веной. И на ней австрияки строили свои военные планы. Вот так вот!
— Да что там толковать! Анджей! — зарычал Жолкевский. — Ты бы сперва с нами поговорил по душам. Я-то документы о разделе Речи Посполитой внимательно изучил. Спасибо пану министру Безбородко, предоставил возможность. Чтоб ты знал: Вена и Берлин навязали Петербургу этот раздел. Вот, кто враг Речи Посполитой, а не русские!
— С пруссаками он сражался… — вдруг встрепенулся молодой поляк из заводской дивизии. — Я-то в Кенигсберге был, все видел своими глазами. Ты, генерал, Чике Зарубину позавидовал, успехам его. На стенах редута у Бранденбургских ворот славы искал. Был приказ провести отвлекающую атаку, а ты… погнал нас на решительный штурм. Сколько опытнейших бойцов-южноуральцев положили. Зачем?
Ожешко окончательно сник.
— Прошу… Казните меня. Казните как предателя, но не как труса. Как военного. Не виселица, не карнифакс. Расстрел. Умоляю!
Ему пошли навстречу. Приговор был единогласным: казни достоин, но за подвиги великие пойти навстречу и лишить жизни расстрельной командой в кронштадтском рву.
Малиновое солнце зависло над горизонтом, раскрашивая мир странными красками. Бывшего генерал-майора в расстегнутом мундире без орденов вывели к месту казни. Он шел уверенно и спокойно, смирившийся со своей участью. Быть может, даже мечтавший о смерти. Сам встал к кирпичной стенке. Попросил не завязывать ему глаза, не сковывать руки.
Члены трибунала разобрали ружья и по одному патрону. Построились в шеренгу. Такую честь они решили оказать своему товарищу. Я от них не отставал. Встал сбоку, чтобы командовать. Обнажил саблю.
— Не стоит, Ваше Величество! Сам буду приказы отдавать! — твердым тоном выкрикнул Ожешко. — Последняя воля моя: передайте мадемуазель Максимовой, что я очень виноват перед ней. Что прошу прощения, что подвел, что предал нашу любовь!
Он распахнул на груди мундир, открыв белую рубаху.
— Капральство! Под курок! Капральство, пальба будет! Заряжай в ружье! — офицеры заработали шомполами. — Капральство! Целься прямо в сердце! Пли!!!
Раздался залп. Ожешко упал. Раздался общий вздох, полустон.
Я развернулся и двинулся на вал освежить огнем горевшее лицо прохладным балтийским ветерком. Где-то вдали, на материковом берегу, в Петергофе, у самой, наверное, кромки воды стояла Максимова и ждала известия. Страшного, такого, которое перечеркнет навсегда ее жизнь, превратит в «вечную невесту». Где найти слова, чтобы вернуть ее к жизни? Чтобы продолжить свою столь нужную людям работу. В том же Доме ветеранов, под который я уже выделил Царскосельский дворец со всеми его флигелями и строениями.
— Ваше величество! На горизонте появилась эскадра под британским флагом! — оторвал меня от тяжких думок голос дежурного морского офицера.
Англичане? Эти-то что тут позабыли? Вот все как всегда! Не успел я подумать, что ничей флот нас не побеспокоит в Монплезире, только-только перевез туда взбалмошно-капризную Августу и сексуально озабоченную Агату, и нате вам! Чужие корабли на фоне странного розового неба.
Глава 3
Большие, в красных рамах черно-лаковыми панно с миниатюрной живописью, выполненной в китайском стиле, притягивали взгляд Джорджа Дженкинса помимо его воли. Он нет-нет да косился на них, а также на фарфоровые восточные безделушки на полочках-консолях. Что это? Мечты о дальних странах или мысли дельца, положившего глаз на новые источники богатства? Великая Британия не в силах справиться со своей алчностью и уже мечтает о богатствах Китая? Одной Индии, которую она еще не завоевала, ей мало?
Я принимал личного посланника Фредерика Норта, английского премьера, в Лаковой комнате Монплезира. Джордж прибыл на одном из кораблей эскадры под Юнионом Джеком, подошедшей к Кронштадту и запросившей стоянку. Визит дружбы, а не демонстрация силы. Разве что намек на нее.
Лондон был в восторге. Лондон пребывал в экстазе от появления на континенте парламентской монархии, да еще способной не только себя защитить, но и соперникам островного спрута дать укорот. Лондон надеялся взять неожиданно восставшего сухопутного гиганта под свой контроль, превратить в марионетку, в послушного исполнителя своей воли. Раньше они, гордые бритты, не понимали, с кем имеют дело, видели во мне загадочную фигуру, опасного ниспровергателя основ. Но стоило мне с трибуны Разумовского дворца добровольно отречься от абсолютизма, как на Даунинг-стрит возбудились и отправили Дженкинса учить меня демократии. Не больше и не меньше. Этакие торговцы политической франшизой. И, как ни странно, ситуативные союзники.
— Я уполномочен заявить, Ваше Величество, что Ройал Нэви придет вам на помощь в случае военного конфликта с Францией. Давно пора покончить с этим абсолютистским пережитком средневековья, с диктатом королей и католической церкви.
Серьезное заявление. Я принял его не моргнув взглядом, лишь согласно кивнул. Как и тогда, когда Дженкинс принялся рассуждать о необходимости создать политические партии, аналог британских тори и вигов. «Не учи ученого, а учи копченого!» — так и тянуло меня ответить, но я лишь улыбался и качал головой как китайский фарфоровый болванчик, внутренне насмехаясь над собеседником. Партий он захотел вместе со своими хозяевами! Ага-ага, вам нужны продажные политики, которые начнут на и за ваше золотишко действовать в ваших интересах. Плавали, знаем.
Нет, партии будут. Они уже начали складываться на Соборе. Но это не будет система а-ля «либералы-консерваторы». Россия слишком сложная страна, чтобы свести ее к двум переменным.
— Наша эскадра флага уже посетила Данию, — продолжал заливаться соловьем посол. — И если раньше, мы посылали ее из-за опасений нарушений судоходства в Балтийском море, то теперь…
Дженкинс продолжал плести словесные кружева, а я все пытался вспомнить, кто из британских шишек выдал на голубом глазу: у нас нет постоянных союзников, у нас есть только постоянные интересы.
Говоришь, флот придет нам на помощь…
— Искренне благодарен за протянутую руку дружбы. Было бы неплохо подкрепить ее возвратом моих кораблей, отчего-то застрявших в Лондоне.
Дженкинс на секунду завис, выбитый из колеи моими словами. Все ясно.
— У вас, Джордж, нет полномочий решить этот вопрос?
— Эээ… — промычал он в ответ. Англичанин ждал от меня бурного проявления восторга, а не резкого перехода к торгу с оттенком обвинений в нечестной игре. — Насколько мне известно… Есть
