– Глаза закрой!
Василий закрыл, и тут же ощутил, что падает. Бестолково замахал руками, и тут же в ноги ударило с такой силой, что невольно присел. С опаской распахнул один глаз, затем второй.
Вокруг царила темная ночь. Звезды, чужие, и крупные, словно драгоценные камни, весьма приветливо блестели на черном бархате неба. Легкий ветерок овевал разгоряченное лицо, а вокруг шелестели кусты. По левую руку, под высоким берегом, несла воды огромная река, широкая, словно небольшое море. Жидкость матово отблескивала под звездами, и казалось, что река не движется, застыла, скованная невиданным морозом.
– Мы на месте, – сказал Гордон, и зубы его блеснули во мраке. – Андуин. – Искатель повел рукой, словно гид перед туристами.
Василий вдохнул и закашлялся, так силен оказался запах листвы и трав, терпкий, странный запах чужого мира. Огромное нечто, закрывая звезды, пролетело над людьми. Тишину огласил резкий крик.
– Пора спать, – Гордон не тратя время на разглядывание, стащил мешок с плеч и развязал его. – Огонь разводить не будем. В твоем мешке сверху должен быть плащ, он же – и одеяло для сна. Ночи здесь не очень холодные, особенно летом. А завтра с утречка на плот попросимся. Гонят сейчас дерево из королевства Беорнингов. Много леса нужно Минас-Тириту, столице мира, – Гордон зевнул, и принялся разворачивать плащ.
Разбудил Василия птичий гам, что забушевал на берегу вместе с первыми лучами солнца. Морщась от оглушительных визгливых криков, свои павлины есть даже в сказке, Василий размотал одеяло, встал. Гордон уже проснулся и с сомнением пробовал тетиву лука – не отсырела ли. Заметив пробуждение Василия, он поднял голову:
– Ну что, ты охотится пойдешь? Или я?
– Иди ты, – ответил Василий. – Сам знаешь, что я за стрелок. Уж лучше хворосту наберу.
Вскоре запылал костер. Зажечь его без средств двадцать первого века Василий все же смог, хоть и вспотел изрядно. Вернулся Гордон, принес небольшую птицу. Ощипанную тушку насадили на вертел, который Гордон, пока Василий мучился с перьями, выстругал из дерева.
Добычу съели целиком. Мягкие косточки так и хрустели на зубах, сладкий мозг тек по гортани. Василию мясо показалось пресновато. Попробовал было возмутиться. Но Гордон резко оборвал его, сказав:
– Не нам, бедным охотникам, переборчивыми быть. Так что жуй, что дают, и не рыпайся. А то из роли выпадешь. Да, я тебе вчера не сказал, что мы в Минас-Тирит шкуры пушных зверей везем. В мешке погляди, Гордон потянулся, вытер жирные руки о траву. – А теперь – собираемся.
Примерно час сидели на берегу, дремали. Солнце поднималось на небо круглое, жаркое, золотое, как прожаренный блин. Пришлось снять куртки и рубахи. Плот показался в тот момент, когда Василий окончательно сомлел, почти заснул.
Гордон вскочил, заулюлюкал, замахал руками. Его заметили, от огромной связки плотов отделилась лодочка, помчалась к берегу. В плоту целые деревья, старые, длинные, как драконы. За первым плотом – второй, и так – целый десяток. Повязаны в два ряда, нижний наполовину в воде, зато на верхнем сухо. На плоте шалаши, по бокам огромные весла – рулевые.
В лодчонке два мужика – крепкие, угрюмые. Настоящие плотогоны. Старший спросил угрюмо:
– Что вам? Подвезти, что ль?
– Ага, – кивнул Гордон.
– И кто вы такие будете? – почесывая лапищей широченную грудь, поинтересовался второй плотогон, помладше.
– Из северного Чернолесья мы.
– Да, ясно, – на лицах плотогонов, не отягченных особым интеллектом, проступило удивление. – А чего же вы тут на берегу кукуете?
– Все просто. Родственники у нас тут. В Кэленхаде, деревня такая на западе. Прежний плот нас тут высадил. Неделю мы у свояков жили, все пиво выпили. А теперь в Минас-Тирит надо.
– Да? – недоверчиво нахмурился старший, а младший вновь заскреб грудь. – А чем докажете, что не подсылы вы истерлингские?
– Вот тебе чернолесский соболь. Узнаешь? – Гордон ловко выудил из мешка лоснящуюся шкурку. – Или тебе последние новости от их королевского величества, Брока Бардинга рассказать? О том, с кем его жена теперь спит? Так мы люди простые, откуда нам знать, при дворе редко бываем. Все больше в лесу, – мужики загоготали.
– Чего там, запрыгивайте. Подвезем, – и Гордон первым полез в лодку.
Делать на плоту решительно ничего. Лишь лежать или сидеть, и смотреть, как мимо проплывают берега, покрытые кустарником, кое-где – негустым лесом. Пару раз встретились деревушки. Непоседливая детвора подбегала к берегу и швырялась глиной, пытаясь докинуть до плотов. Мальцы орали и строили рожи. Плотовщики привычно ругались «Морготовым отродьем», и грозили пудовыми кулаками, но лениво, больше по привычке. Василий дремал, а Гордон, не уставая, рассказывал истории про короля Брока и его жену. Плотогоны ржали, словно кони, хватались за животы, кисли от смеха, время от времени по одному отползали к краю плота – освежиться. Солнце не жалело жара, если бы не облака, было бы совсем плохо. Жара спала только под вечер, когда даже Гордон утомился и замолчал. Пристали к берегу, развели костер. Уха получилась наваристая и сытная. Василий наелся так, что ходить получалось с трудом. Опять забрались на плот и плыли, на этот раз между звезд, что и вверху – на небе, и внизу – в воде. Река широка и глубока, да и прямая здесь, посему не боятся плотовщики плыть даже ночью.
– Завтра будем в столице, – громко зевая, заявил глава плотовщиков, и вскоре могучий храп огласил реку. Спали все, кроме двух дежурных.
Глава 5.
Не первый раз приезжал Гордон в Минас-Тирит, но прекрасный город потрясал его снова и снова. Кряжи Миндоллуина, подобно огромной серой туче с белой оторочкой наверху, уже давно виднелись далеко за правым берегом. И вот один из отрогов резко приблизился к реке, и на нем, словно на руке великана, расположился видимый издалека город. Семь стен по-прежнему окружали Минас-Тирит, как и в годы Войны Кольца. Но уже более трехсот лет враг не подступал к крепости, и город разросся, распух, перелился огромным телом через стены. Дома тянулись до самого Раммас-Экор[3], дома, склады, дворцы. Все бурлило народом, сверкало на солнце, дышало жизнью.
Гордон потряс головой, отгоняя морок. Он приехал сюда работать, а не красотами любоваться. Посмотрел на Василия. Тот стоял, открывши рот, глаза выпучил, словно рак, и только дышал шумно, равномерно.
– Да, ничего городишко, – наклонившись к уху Василия, прошептал Гордон. – Но по сравнению с Чикаго, такая дыра, – русский дернулся, словно получил оплеуху. А взгляд его на Гордона был полон такой укоризны, словно тот только что пинком сбросил с лестницы калеку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
