Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет заворачивать конфетку в две одинаковые бумажки.
— Кот в сапогах, — сказал Сур. — Автомат на фабрике случайно обернул дважды.
Ох я осел!.. Я невероятно обрадовался и немного разозлился. С одной стороны, было чудесно, что конфеты не отравлены и Тамар Фимна и остальные останутся в живых. С другой стороны, зачем он раздавал конфеты? Если бы отравленные, тогда понятно, зачем. А простые? Или он карманы перепутал и своим дал отравленные, а чужим — и мне тоже — хорошие? Но я — то, я, следопыт!.. В конфетной обертке не смог разобраться. Действительно, кот в сапогах. А я все думал: почему нарисован кот с бантиком, а называется «Сказка»? Сапоги плохо нарисованы — не то лапки черные, не то сапоги. «Попался бы мне этот художник!..» — думал я, рассказывая о происшествиях на почте.
Я упорно думал о неизвестном художнике, чтобы не вспоминать про то, как я умирал. Об этом я не рассказал, а насчет всего остального рассказал подробно. Верка таращил глаза и ойкал — наверно, Сур объяснил ему кое — что, пока меня не было.
Сур записал мой доклад в блокнот. Потыкал карандашом в листок:
— Из правого кармана он угощал всех, а из левого кармана — по выбору. Так, Лешик? В лесу он же говорил, что надо купить конфет… Хорошие дела…
— В левом отравленные! — страшным шепотом заявил Верка. — Точно, дядя Сурен!
— Не будем торопиться. — Он включил бритву. — Романтика хороша в меру, гвардейцы. (Ж — ж–ж — жу — жу… — выговаривала бритва). Думаю, что все объяснится просто и не особенно романтично.
— Шпионы! — сказал я. — Тут не до романтики.
Он выключил бритву.
— Скажи, а я, случаем, не шпион?
— Вы?
— Я. Живу в подвале, домой не хожу, даю мальчикам странные поручения. Подозрительно?
— Вы хороший, а они шпионы, — сказал Верка.
— Никто не имеет права, — сердито сказал Сур, — обвинить человека в преступлении, не разобравшись в сути дела. Поняли?
— Поняли, — сказал я. — Но мы ведь не юристы и не следователи. Мы же так, предполагаем просто.
— Не юрист? Вот и не предполагай. Если я скажу тебе, что, возможно — понимаешь, возможно, — Киселев затеял ограбление? Горячка! Ты будешь считать его виноватым! А так даже думать нельзя, Лешик.
— Вот так так! А что можно?
— Изложить факты Павлу Остаповичу, когда он придет. Только факты. Долгонько же он…
Верка сказал:
— Он обещал быстро прийти. Говорит, освободится и живой ногой явится.
Сур посмотрел на часы. Я понял его. Он думал о Степке. Но кто разыщет Степку лучше, чем милиция?
Мы стали ждать. Сурен Давидович велел мне быть в кладовой, а сам пошел в стрелковый зал. Верка побежал во двор, высматривать капитана Рубченко. Я от волнения стал надраивать пистолет, только что вычищенный Веркой. Гоняя шомпол, заглянул в блокнот Сура.
Он был прав, в пеньке хранится оружие, с конфетами передаются, предположим, записки, но почему все хватались за сердце?
И тут Верка промчался в тир с криком:
— Дядя Сурен, дядя Павел пришел!
Капитан Рубченко
Павел Остапович Рубченко — друг Сура. Раньше они дружили втроем, во третий, Валеркин отец, умер позапрошлой осенью. Для нас Павел Остапович был вроде частью Сура, и я чуть на шею ему не бросился, когда он вошел, большой, очень чистый, в белоснежной рубашке под синим пиджаком. Он редко надевал форму.
— Здравия желаю, пацан!
Я сказал весело:
— Здравия желаю, товарищ капитан!
— Какие у вас происшествия? Пока вижу — проводите чистку оружия. Опять школой пренебрегаешь?
— У, такие происшествия… Вы Степку не видели?
Он Степку не видел. Тут заглянул Сур и попросил одну минуту подождать, пока он примет винтовки. Рубченко кивнул в сторону тира и покачал пальцем. Сур сказал: «Вас понял» — и позвал меня оттащить винтовки. Ого! Рубченко не хотел, чтобы его здесь видели, следовательно, уже известно кое — что… Я выскочил, бегом потаил винтовки. Сур даже чистку отменил, чтобы поскорее выпроводить студентов из тира, и сам запер входную дверь. Теперь нам никто не мог помешать, а Степка, в случае чего, откроет замок своим ключом или позвонит в звонок. Я уселся так, чтобы видеть двор через окно. Сурен Давидович прикрыл дверь в кладовую, закурил свой астматол и показал на меня:
— Вот наш докладчик.
Рубченко поднял брови и посмотрел довольно неприветливо. По — моему, каждый милицейский начальник удивится, если его притащат по жаре слушать какого — то пацана.
Сур покраснел и сказал:
— Алеша — серьезный человек. Рассказывай подробно, пожалуйста, — и открыл свой блокнот.
Я стал рассказывать и волновался чем дальше, тем пуще. «Где же Степка?» — колотило у меня в голове. Я вдруг забыл, как Федя познакомился с таксистом, какие слова они говорили у пенька. Сур подсказал мне по блокноту. Рубченко теперь слушал со вниманием, кивал, поднимал брови. Когда я добрался до разговора о конфетах — первого, еще на проселке, — хлопнула входная дверь, и в кладовую влетел Степка.
Мы закричали: «У — рур — ру!», Сурен Давидович всплеснул руками. Степан порывался с ходу что — то сказать и вдруг побелел, как стенка. «Что за наваждение! — подумал я. — Упустил он гитариста, что ли?»
Степка встал у двери, уперся глазами в пол — как воды в рот набрал. Таким белым я его еще не видывал. Наверно, Сур что — то понял. Почувствовал, вернее. Он быстро увел Степку под окошко, посадил на койку и налил воды, как мне только что. Степка глотал громко и выпил два стакана кряду.
— Набегался хлопчик, — ласково сказал Рубченко. — Вода не холодная в графине? Напьешься холодного, раз — раз — и ангина!
Степка и тут промолчал. Даже Верке — несмышленышу стало совестно — он заулыбался и засиял своими глазищами: не обижайся, мол, дядя Павел, Степка хороший, только чудной.
Сурен Давидович сказал:
— Степа принимал участие в этом деле. (Рубченко кивнул.) После Алеши он тоже кое — что расскажет. Хорошо, Степик?
Степка пробормотал:
— Как скажете, Сурен Давидович.
Кое — как я продолжал говорить, а сам смотрел на Степку. Они с Суром сидели напротив света, так что лица не различались. Я видел, как Сур подал ему винтовку и шомпол, придвинул смазку. Сам тоже взял винтовку. И они стали чистить. Степка сразу вынул затвор, а Сур, придерживая ствол под мышкой, открыл тумбочку и достал пузырек с пилюлями против астмы. Я в это время рассказал про пустую поляну и про следы в одну сторону, а Рубченко кивал и приговаривал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
