машине. Авария, раны …
И о тебе я помню, Арсений
И ничего скрывать не стану
Ты когда-то в такой же день осенний
В драке сердце подставишь под нож цыгану.
Говорят, что троечники – ещё те деляги
И в жизни с успехом они чаще дружат.
Но Ване не будет вести так, бедняге
Его вены для "хмурого" не долго прослужат.
Ещё и ещё говорила дама,
А маленький зритель слушал внимательно.
Не было тех, кто остался без шрама -
Всё предсказала она описательно.
И вещала она, уже прощаясь:
Учитель "наврёт" вам хорошие новости.
Я ухожу, а вы просыпайтесь
И позабудьте урок тревожности.
…………………
Ах, если б знал, что назовёшь меня потом гандоном!
Я разве бы дарил тебе пионы?!
Я веник лучше б подарил -
В саду тропинки чище б стали.
…………………
Угости солдата сигаретой
Ну а лучше – вместе покури:
"Как ты, брат, обутый и одетый?
Есть ещё патроны, сухари?
Ты признайся – духом не ослаблен?
В силах ты всё так же наступать?
Бодр или слабостью ограблен?
Можешь ты знамёна поднимать?"
Так тебе отвечу на расспросы,
Не кривя ни сердцем, ни душой
Если б даже были гОлодны и бОсы
Всё равно бы подвиг сделали большой.
Нам ведь правда и земля дороже
Та, что наших предков родила
Пусть в атаке страх бежит по коже
Лишь бы МАМА нас всегда ждала.
Да и ты, что дал мне закурить
Мне твоя, как счастье сигарета
Не за дым хочу благодарить
За участие – ЧИСТУЮ монету.
Ты ведь сел со мною покурить
Не побрезговал солдатской каши
Ни ругать не стал и не хвалить
Просто дал понять, что наши – НАШИ!
Угости солдата сигаретой
Ну а лучше – вместе покури
Посиди – чаёк с одной конфетой
Просто по душам поговори.
………………..
Пьеса для Пузыря
Посвящается З.
Ой, неее! Я совсем не красноречива – и двух слов не могу связать. Писать тексты – это не про меня, – Зина неистово запротестовала и, крайне неожиданное для себя, такое пугающее предложение Германа, принялась быстро перечёркивать, вернее размазывать в воздухе своими белыми лёгкими ладошками. Замахала ими так перед собой, как будто рой пчелиный ринулся атаковать её красивое личико. Красные огоньки её длинных ноготков замелькали трассерными очередями, – Не-не-не-не-не-не! – громко, чётко и отрывисто озвучила она свой оборонительный пыл.
– Ну, ты Зинка шпаришь! Как из пулемёта, – Герман прикрыл голову руками и чуть пригнулся, словно опасался, чтобы в него не попала шальная пуля.
– Зииииинитчица, – вместе с протяжным и коверкающим правописание «и» выпустил Лёшка айтишник густой дымок самокрутки, сидя на подоконнике у приоткрытой фрамуги окна. Той самой самокрутки, которую с таким показным старанием и трепетным сладострастием пару минут назад сворачивал. Он даже постучал в стеклянную перегородку меж столами, чтобы Зина обернулась, посмотрела, как он подозрительно игриво и медленно облизывает языком клейкую ленту на сигаретной бумажке. «Кавендишшш», – в конце прошипел Лёшка, словно усмиряющий свою жертву удав, осознанно напустив на свои глаза похотливую поволоку и показал Зине искусно свёрнутую сигаретку. На столе рядом с компьютерной мышкой лежала жестяная круглая банка, разделённая в цвете на коричневую и белую половинки. В тёмной её части было выбито это самое шипящее слово по-английски Cavendish, а в белой призывно-красное – КУРЕНИЕ УБИВАЕТ на русском. И не одной крошки рассыпанного табака на стеклянной столешнице … Профессионал.
– Дурак, – коротко контратаковала в ответ Зина и брезгливо махнула ручкой в сторону шипящего Лёшки, как будто отмахнулась от последней самой досаждающей пчелы. Потом сложила перед собой ладошки в молящемся жесте и произнесла, закатив глаза к чёрному армстронгу, – Прости меня, Будда! – ласково погладила по лысой голове жирненькую, полуголую статуэтку, стоящую у неё на столе. В спине у «пробудившегося» была овальная дыра, из которой торчал густой веер из карандашей и ручек. «Дураком» Зина толи за «зииииинитчицу» отомстила, толи за удавий «кавендишшш» со слюнявыми намёками.
Этажей пятьдесят над матушкой землёй, а то и целых пятьдесят шесть. Вид сногсшибательный и самого хилого лилипута превращающий в могучего исполина. Даже электромонтёр Василий, нередко созерцая сверху-вниз величественный каменный муравейник, перевоплощался в самого Цезаря с вскинутой впереди себя рукой. Москва представлялось ему в эти мгновенья вдумчивого созерцания, во время скоротечного перерыва на обед, огромным Колизеем с непрекращающимися боями гладиаторов – один на один, пару на пару, вооружённой толпой на единственного бедолагу, или толпой совершенно безоружной против стаи свирепых зверей. Направление большого пальца – вверх или вниз – зависело при этом от множества факторов. От цены на бензин, влитого по утру в свой старенький Focus, от результата вчерашнего матча с участием его любимого «Торпедо», от степени липучести нового кругляша изоленты, от погоды и от разницы её с прогнозом погоды в вечернях «Вестях», от женского присутствия – и тут этот фактор растраивался, от чего сам Василий очень расстраивался – его мучила совесть, но при этом не давал покоя блудный зуд: он разрывался в своих желаниях и мыслях между впавшей в затяжную родовую депрессию женой, родившей ему третью – «Опять!» – дочь, сорокалетней уборщицей 17-го этажа Светланкой (сбитенькой, ладной, но чересчур болтливой) и, напротив – очень молчаливой Ларисой Генриховной, в личном кабинете которой, по известной только одному Василию причине, так часто перегорали лампочки. Внутренние бури касаемо Светланки были, надо признаться, самые слабые – давно, очень давно уже крутил с ней шуры-муры Василий – совершенно не стараясь, плясал на почти уже истлевших угольках явно по одной лишь только привычке. Лариса Генриховна – «женщина волна-волна», хотя какая там «женщина» – длинноногой, никогда не улыбающейся и всегда молчащей жгучей брюнетке всего двадцать семь, но она уже большой начальник и машина у неё большая, и папа очень тоже большой человек в каком-то министерстве. Здесь – девятый вал, не иначе. Сопротивление всех этих жизненных обстоятельств намного превышало напряжение от всех прикладываемых Василием усилий, чтобы завоевать тело или на худой конец сердце Ларисы Генриховны. Усилия же эти, надо быть правдивым, сводились лишь к банальному подглядыванию – со спины, когда Лариса Григорьевна плыла как флагманский фрегат времён Колумба по широченному
