Читаем без скачивания Конь-беглец - Лев Кузьмин

— Ох, парень! Да ведь по пустым следам можно гнаться долго и все без пользы. Ведь за рекой-то, за лугами — лес. На немереные версты одни дебри да чапыжники. Чуть сбейся — не отыщешь обратно пути… И, смотри, смотри, какой страх оттуда идет!

Мать подпихнула мальчика к окошку, дед тоже пригнулся туда. Через раскрытые створки сразу обдало холодом. А над дальними гребнями леса и над лугами, и над рекой угрюмо клубилась та самая туча, которая в потемнелых, мокрых чащобах уже накрыла Сивого.

Туча рокотала, вспыхивала, тяжело накатывалась, — она плеснула первыми каплями на резко позеленелые гуменники, на черные там бани, и вот ветровой шквал, молнии, гром, заходили и по деревне.

Один раз грохнуло так, что почудилось: над избой провалилась крыша. И никогда нигде при Кольке не молившийся дед, глянул на толстенный потолочный брус, широко, истово перекрестился.

Мать торопливо захлопнула окно, заперла на шпингалет, положила руку на плечо Кольке:

— Видишь, что творится? А ты засобирался неведомо куда… Тут не об Сивом надо думать. Сивый отстоится то ли под какой копной, то ли под деревьями. А вот если нашего папку на обратном пути, да пешего, да без трактора застигло этакое лихо — он, бедный, натерпится.

— Папка натерпится, и Сивый натерпится… — угрюмо набычился Колька.

Дед, желая Кольку утешить, сказал:

— Не переживай, наберись терпенья. Пронесет грозу, что-нибудь придумаем… Сивый от ненастья, возможно, сам ближе к дому прибежит.

Колька подсел к закрытому окошку, стал смотреть на холодную, серую, в завесях ливня улицу. А время шло, а на улице не унималось, хотя и стало греметь, поливать чуть потише.

Мать сказала:

— Похоже, уймется только к ночи… Похоже, и отец наш где-то укрылся, задержался…

— Знамо, укрылся! Понапрасну рисковать он не станет, — поддакнул дед.

Мать еще раз поглядела через обрызганное окошко на деревенскую дорогу, вздохнула, отошла:

— Что ж, когда так, давайте ужинать без папки. У меня все уж поспело, да и вы, я думаю, давно проголодались.

Она принесла с кухни молоко, на большой сковороде жареную картошку, в чистом полотенце теплый, собственной выпечки хлеб. Протянула привычно ладонь к стене, к электровключателю, пару раз щелкнула, но — впустую. Досадливо усмехнулась:

— Наши заботники, пересельщики постарались и тут. Провода обрезали. Придется старую лампу заправлять. У меня где-то в чулане оставалась бутылочка керосина.

Дед оглядел полутемную от ненастья избу, подвинулся по скамье к столу поближе, махнул рукою:

— Без лампы посумерничаем. Ложку, вилку заместо рта к уху не поднесем.

Совсем было приунылый Колька представил, как дед подносит вилку с горячей картофелиной к своему заросшему седым волосом уху, и невольно улыбнулся.

Затем сам подсел к столу. Однако, поддевая со сковороды поджаристые картофельные ломтики, забубнил опять:

— Да-а… Нам хорошо сейчас… Да-а… И папка, наверное, так же вот у каких-нибудь знакомых сидит… А Сивый-то в мокрых елках, поди, не только от холода, а еще и от страха трясется. К нему, к одинокому, может, уже и медведи подбираются.

Дед отозвался:

— Медведь вряд ли нападет летом на лошадь. Медведь в такое время года больше по сладким малинникам пирует.

— Но ведь скоро и ночь! Все равно в лесу страшно! — не согласился Колька. И, округляя опасливо глаза, спросил приглушенным голосом:

— А правда, дедушка: по ночам, по лесам лешие проказят?

Дед усмехнулся:

— Басни! Сколь живу, сколь по лесам ни хаживал, а нечистой силы там не видывал.

Мать быстро отложила свою вилку, серьезным полушепотом сказала:

— Зато видела я! И не ночью!

Дед усмехнулся опять:

— Сказку сплетаешь, невестушка?

— Ничуть! Видела взаправду. Еще в молоденькие годы мои, еще когда Кольки не было… А было так, что пошли мы с подружками туда, за нашу речку, в самую там пущу по ягоды, по чернику. В тот год черники напоспевало видимо-невидимо, вот мы и помчались. До места добежали, ягоды берем, хватаем, а чем дальше, тем черники больше. И вся налитая, крупнющая. За радостью такой мы и аукаться позабыли. Каждая себе высматривает новый куст, мигом его дочиста оберет, летит к другому, к третьему. Ну и я подружек не хуже! Сама в такой же пыл вошла. А когда корзина от ягод огрузла, когда черники в корзине стало чуть ли не с верхом, то оглядываюсь, кричу подружкам: «Ау!», и ничьего отклика ни рядом, ни в дали не слышу. Что говорить: тут я замерла, перепугалась. Кричу сызнова, и вроде бы где-то кто-то этак явственно не то хохотнул, не то хрипанул. «Ну, — думаю, — озорничают подружки, играют со мной…» И бегу через пеньки, через колоды в ту сторону. А там — матушки мои! — посреди залома всякого и стоит — ОН! Лохматый, прелохматый, широкий, высокий, кривые лапищи вызнял вверх, одна лапа шевелится, грозится: «Ужо тебе!» А сам он голосом хрипущим так и рыкает: «Р-ры! Р-ры!»

Мать смолкла, перевела дух, испуганными глазами посмотрела на деда, на Кольку:

— Как вспомню, так мне и теперь страшно.

— Дальше-то что? Дальше? — подторопил Колька.

— Дальше сама себя не помню. Очнулась на краю леса, на торной тропинке. Лежу на ней врастяжку. Лежу, не дышу, рядом корзина почти вверх дном, вся черника по траве рассыпана, и подружки мои вокруг стоят, ахают, но про лешего мне так же, как вы, не верят.

— Незачем им было верить! — заступился за подружек дед. — Леший твой, невестушка, всего-навсего буреломный выворотень. Пронеслась над лесом буря, свалила большую елку, корни все подняло, встопорщило вверх: вот тебе и лешак лохматый с лапами.

— Так ведь рычало же! — воспротивилась мать.

— Не спорю… Бывает и этак… Качнется на весу, на ветерке обломыш корня, и — пожалуйста! — рык на весь лес. Я смолоду да сглупа один раз по такому же рычалу из ружья стрелял. Потом сам над собой и смеялся.

Тут дед неожиданно умолк, прислушался:

— Постойте-ка… Где-то что-то и у нас тарахтит в самом деле…

Дед припал к мокрому стеклу окна. Ливень за окном шуметь перестал, из-за мутной дали полей, из-за околицы деревни приближался железный, назойливо нарастающий трескоток.

Он резко смолк совсем близко от избы, а дед, вглядываясь туда, нахмурился, даже забранился:

— Ну, пропади они прахом! Кого помянешь, того на себя и приманишь… Вот они — заправские-то лешаки, вот они! Тут как тут!

А посреди деревенской, заплесканной дождем лужайки развернулся мотоцикл с коляской. При нем двое ездоков. Одного из них Колька признал сразу:

— Дедушка, дедушка! В коляске сидит тот, что в грузовике над Чалкой стоял!

— Мне и второй известен… — сказал дед. — Этот второй — он шоферюга с того грузовика. Они вместе со своим атаманом Чалку арканили. Шоферюгу зовут Лехой, компаньона в коляске Тохой. А в общем — оба ухорезы! Зачем нечистый теперь-то их пригнал сюда? Причем, без главаря вчерашнего.

— Неужто опять за Сивым гоняться? Я им ни за что не дам! Я им фигу сделаю! — взъерошился Колька.

Мать ухватила Кольку за тощенький локоток:

— Не вздумай с ними сцепиться! Наделаешь новой беды.

Но приезжие за окном вели себя пока спокойно. Леха оставался сидеть верхом на мотоцикле, спокойно оглядывал деревенскую улицу. Тоха сбросил с себя заляпанную грязью накидку, выкарабкался из коляски, потопал, присел, встал на затекших в тесноте ногах, старательно отряхнул, опять надел кепку и с вежливым, чересчур вежливым пригибом головы, даже спины, подошел к избе, к завалинке.

Широко показывая черные, в железных коронках зубы, он растянул в старательной улыбке рот, уставился сквозь отуманенное стекло на дедушку, стукнул полусогнутым пальцем по раме:

— Будь любезен, открой…

Мать, как только что Кольку, ухватила и дедушку за рукав:

— Не открывай!

Дед хмуро отстранил от себя мать, оконную раму распахнул, навис через широкий подоконник почти над головой Тохи. И жестко, насмешливо вывертывая слова на якобы совсем деревенский, полуграмотный лад, пробасил:

— Ну, што теперь ишшо надобно?

— Ничего не надобно! Ничего! — замотал головою Тоха. — Нам бы лишь спросить, где тут брод, переезд через речку. Где на мотоцикле переправиться можно…

— Снова по лошади стрелять?! Жеребчика добить задумали?! — так и посунулся из окна, так и взгремел безо всяких «ишшо» теперь дед.

— Что ты! У нас и стрелять не из чего. Не веришь — проверь. Нам его приказано только поискать, под охрану взять. А найдем: грузовик под него пригоним завтра… Ты же, дед, видел сам: у нас на жеребчика законная бумага.

— По той бумаге путь и выискивайте! — обрезал разговор дед. Он хотел окно захлопнуть, да тут в голове у Кольки сверкнуло некое соображение:

— Езжайте, дяденьки, по тропе под угор! И где тропа упирается в речку, там начало броду. С того места сразу газуйте все прямиком. Рулите все прямо да прямо, никуда не сворачивайте: вот и окажетесь, где надо!