Я снова недовольно покачала головой. «Опять он ничего не ответил, — подумалось мне. — Однако заставить его говорить, если он не хочет, я не смогу. Придется рассказывать дальше».
— После этого бала я увидела наше венчание, точнее тот момент, когда мы, взявшись за руки, выходили из огромной белой церкви. Гости встречали нас на лестнице и бросали вслед цветы и какие-то зерна. Мы улыбались и шли к парадно украшенной гондоле, которая должна была отвезти нас домой. Отныне я жила в твоем роскошном особняке, выходящем окнами на главный канал. А потом мне показали много картин, которые как бы иллюстрировали нашу дальнейшую жизнь…
— И что же это была за жизнь?
— Я бы охарактеризовала ее как праздное счастье двух влюбленных друг в друга состоятельных людей.
Он снова сел в кресло, и сказал:
— Интересно, а дети у нас там были?
— Нет. Я почему-то не могла иметь детей, и наверно именно от этого свой смысл жизни мы находили в таком вот времяпрепровождении.
— Ну, если не считать отсутствия детей, то вполне приятное, на мой взгляд, времяпрепровождение. Как ты думаешь?
— Еще бы! Золото и бриллианты просто сыпались нам на голову. Да ведь и само по себе это было время, когда излишества в нарядах и украшениях воспринимались как образчик хорошего вкуса. Вообще, надо сказать, что от этого замужества я получила гораздо больше, чем мечтала получить от одиночества. Здесь были и салоны, в которых самые модные поэты читали свои только что вышедшие из-под пера стихи, и закрытые маскарады, на которые допускали только самых близких друзей, и разнообразные балы. Но во главе всего этого была любовь, которая не только не иссякала, а наоборот, от года к году становилась все крепче и крепче подобно сваям этого волшебного города. Что же касается детей, то мы с тобой были… Как бы это сказать? Какие-то самодостаточные. Для полного и исключительного счастья нам вполне хватало общества друг друга. Сейчас конечно это было бы иначе…
Он загасил одну сигарету и прикурил следующую:
— Видишь, как, оказывается, могут измениться характеры за много лет.
Я недоуменно посмотрела на него:
— Если все так непостоянно, то какой же тогда смысл в этих воспоминаниях?
— Как ты не можешь понять! — он стряхнул пепел в акантовый венок. — Все эти личности никуда не делись, а остались и дремлют внутри тебя.
— Ждут случая, чтобы проснуться?
— Узнаешь потом, чего они ждут, — неожиданно мрачно ответил он.
Я встала с дивана и потянулась:
— Уже глубокая ночь, а мы с тобой все болтаем. Лучше бы ты заставил меня спать. Теперь я снова встану с головной болью.
— Это, к сожалению, не в моих силах.
— А я думала, что ты можешь все…
Он взглянул на небо:
— Не так уж и поздно. Мы еще успеем немного поговорить. Ты же не покинешь меня, не дорассказав свои воспоминания?
— Конечно нет. Ведь мне и самой интересно. Вообще, ты знаешь, я удивляюсь, как все-таки жива во мне эта память прошлых жизней. Ведь когда я несколько лет назад была в Венеции, то действительно очень много «вспоминала». Я ходила по этим кривым темным улочкам, спускалась к извилистым каналам, смотрела на проплывавшие мимо гондолы и все время пыталась что-то «увидеть» или заново пережить. Передо мной вспыхивали картины балов, маскарадов, чьих-то объятий в лунном свете. И все это я приписывала лишь сильному впечатлению, производимому на меня этим городом.
Я подошла к остановившимся настенным часам и попыталась раскачать маятник:
— Неужели можно так жить? Только любовь, счастье и развлечения?
Он рассмеялся:
— Мне не верится, что за все это время мы с тобой ни разу не поссорились.
— Да, ты прав, — улыбнулась я, — Было одно недоразумение, обернувшееся впоследствии крупным скандалом.
— Любопытно. Расскажи-ка мне об этом поподробнее.
— С удовольствием, — сказала я и, перестав заводить часы, села на ковер возле его кресла.
Мы, как и прежде, живем в Венеции. Развлекаемся на балах и маскарадах, иногда выезжаем на материк и путешествуем в ближайшие города. Все идет очень гладко до тех пор, пока однажды в каком-то салоне я не встречаю молодую особу, такого же высокого положения как и я, которая очень быстро становится моей подругой. Своим мировоззрением, а надо сказать, что взгляды у нее довольно прогрессивные, она начинает оказывать на меня заметное влияние, и я не то чтобы всегда беру с нее пример, но как бы стараюсь не отставать во многих вопросах куртуазного поведения. Как-то раз, на одном из светских сборищ она по большому секрету признается мне в тайной связи с неким известным человеком нашего круга. На меня это производит сильное впечатление, поскольку я, несмотря на то, что мы живем в обществе с достаточно распущенными нравами, никогда не имею даже мысли о том, чтобы изменить своему мужу…
— А я тоже всегда оставался тебе верен? — перебил он меня заинтересованно.
— Да, конечно! Ты был от меня просто без ума, так что о какой-либо тайной связи с твоей стороны даже не могло быть и речи.
Он рассмеялся:
— А почему ты столь уверенно это утверждаешь? Разве можно такие вещи знать наверняка?
— Ну, там, может быть, и нельзя, но, глядя отсюда, я, как выяснилось, имею возможность чувствовать за тех людей, которые со мной общались. Таким образом, то что двести пятьдесят лет назад было невидимо для моего взора, сейчас может проявиться, и все тайны раскроются.
— Хорошо, что мне нечего было скрывать, а то мог бы выйти некоторый конфуз.
Я снова засмеялась:
— Нет, не вышел бы — я в тебя очень верю…
Итак, подруга признается мне в своем тайном увлечении, но преподносит все это так, что мне становится немного завидно и как бы неудобно за то, что я такая несовременная и, в отличие от большинства моих приятельниц, не имею связи на стороне. При этом интересно, что в моем отношении к тебе все остается по-прежнему — я слишком влюблена, чтобы увлечься каким-нибудь высокородным сеньором, и вовсе не собираюсь менять свой образ жизни.
И вот тогда-то я и придумываю авантюру, которая должна, как мне кажется, очень поднять мой авторитет в глазах подруги и, одновременно, развеселить мое и без того не скучающее сердце.
— И что же такое ты придумала? — спросил он не особенно весело.
— Сейчас расскажу.
Я вижу себя сидящей за небольшим золоченым столиком, инкрустированным перламутровыми цветами — я размышляю над чем-то, глядя в окно на проплывающие мимо гондолы, а затем достаю перья и собираюсь писать письмо.
