Читаем без скачивания Я был на этой войне (Чечня-95) - Вячеслав Миронов

С этими мыслями мы подъехали к полуразрушенному детскому садику, в котором и размещался командный пункт нашей бригады. Я спрыгнул с БМП, растер замерзшие, затекшие ноги и на несгибающихся ногах пошел к начальнику штаба подполковнику Биличу Александру Александровичу, или, как все его в бригаде звали, Сан Санычу. На ходу я обернулся и крикнул своим бойцам:

— Выгружайте героя, и поаккуратней.

Бойцы понятливо закивали головами.

Билич Сан Саныч был ростом где-то метр семьдесят пять. Волосы не то что белые, а скорее русые. Широк в плечах, в голубых глазах вечные смеющиеся искорки, или, может, так постоянно казалось окружающим? Отличало Сан Саныча от других офицеров бригады то, что по жизни, по натуре своей он был интеллигентом. Поначалу всем казалось, что это наносное, показное, но чем дольше с ним общаешься, тем больше убеждаешься, что нет, это просто в его натуре. Больше всего казалось, что он должен был родиться не в наше сумасшедшее время, а во времена гусаров, балов, дуэлей. Даже сейчас, когда все более-менее устаканилось, мы научились воевать в городских условиях и начали долбить противника, когда война пусть даже очагово, но приняла позиционный характер, подполковник Билич находил время для небольшой утренней зарядки.

По утрам, если удавалось немного поспать ночью, мы выползали из своих углов в подвале и тряслись от холода, потому что зима, пусть даже и на юге, а все равно зима. Воды, как правило, не было, и щетина, отросшая за несколько дней, уже не топорщилась, а укладывалась по лицу. Но, глядя на своего непосредственного командира, невольно подтягиваешься и находишь время и воду для бритья. Хотя многие офицеры, кто из-за суеверия, кто из-за лени, не брились, отпуская бороды и усы. У некоторых это очень даже неплохо выглядело. Вот только командир разведвзвода лейтенант Хлопов Роман, по жизни имевший кожу смуглого оттенка, когда еще и бороду отпустил, стал вылитый чечен. Так во время боев за вокзал свои же бойцы его и обстреляли. Его счастье, что был он в каске и в бронежилете, а то ухлопали бы защитнички. Вот с тех пор и взял Хлопов — мы звали его Хлоп — привычку бриться ежедневно, невзирая на условия и обстановку.

Недели полторы назад, когда они с начальником разведки прорвались на аэропорт «Северный» в ставку командующего объединенными войсками, а на обратном пути напоролись на засаду, гранатометчики в упор расстреляли их БМП. Хлопа убило сразу, а начальника разведки сильно контузило, бойцы с боями двое суток пробирались к своим. Принесли они и полуразорванного Хлопа, и контуженного, почти ничего не слышащего и плохо видящего начальника разведки капитана Степченко Сергея Станиславовича. Как потом рассказывали бойцы, днем отсиживались в подвалах, а по ночам, рискуя нарваться на автоматную очередь и от своих, и от чужих, пробирались к нам. Ночью спали по очереди, иногда подкладывая под голову останки несчастного Хлопа.

Может, после контузии, может, после сидения в подвалах с трупом, но что-то с головой не в порядке стало у Сереги Степченко. Водкой, коньяком, спиртом лечили у него контузию, и зрение и слух потихоньку восстанавливались, а вот тесных, замкнутых помещений не выносит. Так вроде бы ничего, и воюет, и работает, но, бывает, понесет такую несусветную околесицу. Командир бригады полковник Бахель Александр Антонович приказал отстранить Степченко от должности и присматривать, чтобы не натворил чего. Эвакуировать не было возможности, раненые лежали в землянках, вертолеты не могли подлететь. Временно исполнять обязанности начальника разведки стал командир разведроты старший лейтенант Кривошеев Степан. Билич Сан Саныч проявлял заботу о Степченко, и не только о Степченко, а обо всех, кто был рядом. Распорядился, чтобы подготовили представление на бойцов, которые притащили Степченко и останки Хлопа, к званию Героев России. Но все эти бумаги хранились пока в передвижном сейфе начальника штаба бригады.

Билич принципиально не признавал ни физических методов при беседах с противником, ни матов при общении с подчиненными. Но самое интересное, что когда заорешь матом на кого-то, то все это гораздо яснее и четче выполняется. По собственному опыту знаю.

И вот этому интеллигентному гусару мне предстояло объяснить, что снайпера я не привез по одной простой причине — у бойцов не выдержали нервы, и подвесили они его на танковом стволе. Обкатывая в голове фразы, более-менее щадящие тонкие струны души Сан Саныча и одновременно отмазывающие комбата с Иваном Ильиным, я вошел в здание штаба.

На пути попался зам по тылу бригады Клейменов Аркадий Николаевич, о нем все говорили так: «Не зря Суворов изрек, что любого интенданта через год можно смело вешать». Глядя на упитанное лицо и ладную фигуру «зампотыла», понимаешь, что прав был генералиссимус, и в его времена давно бы болтался на оглобле Клейменов. Личный багаж его с каждым днем увеличивался, несмотря на бои.

— А, Слава, ну, как съездил? Привез стрелка?

— Увы, Аркадий Николаевич, сдох. Помер, — я сделал скорбную мину, хотя глаза говорили другое, зам по тылу меня понял и подхватил игру.

— Как помер? — удивился и, сделав недоуменное лицо, спросил Клейменов.

— Сердце слабое, — усмехнулся я, — да и ранен еще вдобавок был, так что не дожил до отъезда. Вот как бы только Сан Санычу это потактичней объяснить. Чтобы не переживал сильно.

— Да ему сейчас не до снайпера, и не верил никто, что ты его привезешь. Тем более вы там с Ильиным могли ему прямо на месте харакири устроить. Жаль только, что не довез ты его, тут уже очередь выстроилась на собеседование, — скалил зубы Клейменов.

— А ставки делали на доставку снайпера? — спросил я.

— Делали, но в основном на то, что не привезешь.

— Да, я еще бойца Семенова привез, пропал при штурме «Северного», мои бойцы его сейчас разгружают. А что еще нового?

— Так тебя не было всего часа четыре. Ах, да, — голос помрачнел у Аркадия Николаевича, — начальника штаба второго батальона ранило.

Мне показалось, что стены качнулись.

— Это Сашку Пахоменко? — спросил я.

— Его. Они пробиваются к гостинице «Кавказ», а там духов в округе, как чертей в аду, ну, вот и в грудь попали. Медики не сумели пробраться. Санинструктор перевязку сделал. Сейчас готовим из разведчиков штурмовую группу. Под прикрытием темноты попробуем вытащить, — было видно, что Клейменов здорово расстроился, рассказывая все это мне.

Капитан Пахоменко Александр Ильич был любимцем бригады. Огромного роста, и широкой души, любитель побалагурить. Знал много анекдотов, историй, розыгрышей, был незлобен. А главное — его отзывчивость, искренность подкупающе действовала на окружающих, при общении с ним впервые буквально через десять минут возникало ощущение, что знаешь его с курсантских времен. И при всем при этом он не был тунеядцем, бездельником. Бросался первым туда, где было трудно, приходил на помощь ближнему, и поэтому и офицеры, и солдаты не чаяли в нем души. Он мог помочь и словом, и делом, мог и трехэтажным матом обложить — ругался он виртуозно, а мог и сам сесть за механика-водителя и повести БМП, мог на морозе копаться в двигателе и толково провести занятия. Одним словом, тот самый тип офицера, о котором нам долбили средства массовой информации. Ненавидящий врага, не скрывающий своих чувств, всегда готовый прийти на выручку, безотказный. Правда, иногда излишне шумливый, но к этому можно было быстро привыкнуть. Вот таков Сашка Пахоменко, который просил, чтобы его называли «просто Ильичом». Странно, но на войне как-то мгновенно всплывают в памяти давно забытые мелочи во взаимоотношениях с людьми. И вот сейчас этот балагур валяется в подвале полуразрушенного дома с дыркой в груди. Господи, дай ему силы.

— Ладно, Аркадий Николаевич, я пошел на доклад к Сан Санычу, — кивнув головой, я отправился дальше по коридору.

— У него там представитель объединенного командования. Бахель на выезде в третьем батальоне, вот этот чистоплюй и клепает мозги Санычу. Опять, наверное, куда-нибудь на прорыв нас кинут, где остальные элитные войска обосрались. У нас же всегда так, как ордена да медали получать да в Москве парламент расстреливать — это элитные войска, а как зимой асфальт грызть — это сибирская «махра». Зато потом отведут нас, а эти недоноски под вспышки фотоаппаратов будут красивым девушкам рассказывать о своих подвигах, — он сплюнул и, махнув рукой, пошел на выход.

В коридоре сидели солдаты, офицеры, кто курил, кто, прислонившись к испещренным от пуль и осколков стенам, дремал, изредка поднимая голову на звук близких выстрелов и разрывов.

Дорого нам достался этот детский садик. Дудаев в свое время заявил, что ему не нужны ученые, а нужны воины, поэтому мальчики должны были учиться в школе три класса, а девочки только один класс. А так как женщины сидят дома, то и детские сады не нужны, вот близкие к правительству люди за взятки, а где и просто силой захватывали детские сады. Вот и этот, переоборудованный под особняк, принадлежал какому-то бандиту. Хозяин и его охрана дрались за этот садик с остервенением.