милость и за любую боль. Это её всегда успокаивает и умиротворяет. Да и нам как-то легче наказания её переносить, целую и полируя языком её туфельки или резиновые боты, в которых она по росе утренней или вечерней любит гулять по своим колдовским делам. Особенно жестока она бывает там, в темной лесу, на окраине таинственного болота Маркистан, в новолуние или в глухую безлунную ночь, когда катается на нас, как на жеребцах. Видимо наша боль, и унижения особую силу ей придают, вот она в них и купается с особым удовольствием.
Но и об этом тоже расскажу в своё время. Это совсем уж запретная тема…
А еще думать она нам запретила о будущем, вот мы и не задумываемся, что же с нами дальше-то будет. Живем одним днем. Сегодняшним.
А сегодня Акулине больше понравилось, как мой брательник ей языком пятки шлифовал. С большим, видимо, энтузиазмом он это делал. Так что завтрак готовить отправляюсь на кухню я. А Николаша остался хозяйкину набухшую от возбуждения кунку ублажать тем же языком. Между прочим, тоже непростая работа – чуть что не так за вихры Хозяйка так оттаскает, что мама не горюй. И по мордасам схлопочешь, и всё равно перелизывать будешь, пока не удовлетворишь на пятерку. А вся морда у тебя будет после этого мокрая после её соков, и не вздумай утереться украдкой – вот за такое будет весь день потом гнобить с особым пристрастием. Должен с благодарностью принимать все её выделения. Даже если вдруг захочется королеве нашей кому-нибудь из нас на голову пописать – такое тоже частенько случается. Терпи и улыбайся. Такие дела.
Завтрак, в общем-то, простой: каша рисовая, на молоке, кофе с булочками, иногда, по особому распоряжению, яичница с беконом и гренки. Сок гранатовый, настоящий. Мы его Колей выжимаем вручную. Нас Акулина тоже кормит той же едой, что и сама ест, но мы при этом перед ней на коленях стоим. Субординация. Едим у неё с руки и ладошки ей должны за это с благодарностью облизывать. Ну чисто как собачки.
А Коля уже третий день в платье хозяйкином ходит, практически его не снимая. И поменялся он за это время заметно. Я смотрю и охреневаю: прямо на глазах мужик бабу превращается. Уже и походняк у него какой-то манерный стал, как будто он собой втайне любуется. В зеркало стал чаще смотреться, как бы украдкой, но я-то вижу! И Акулина, наверняка, тоже замечает, она вообще всё видит, даже когда её рядом нет. Она поощряет в нем эти метаморфозы. За хорошее поведение, если за день никаких особых косяков за нами Акулина не заметила, то вечером она Николашу даже сама прихорашивает, какие-то бабские безделушки ему дарит, всякие заколки, повязки, своей косметикой разрешает ему пользоваться, один раз даже сама его накрасила.
У меня аж во рту пересохло в тот момент, настолько мне всё это диким показалось. А Хозяюшка это заметила, хотя даже не смотрела на меня, спиной ко мне сидела. И тут же велела держать в руках её шкатулку со всякими косметическими причиндалами и смотреть, естественно, как она брата моего в потаскуху какую-то превращает. Вот это было унижение чисто моральное. Смотрю на всю эту мерзость, а сам должен улыбаться и ей поддакивать. Как, мол, идет Коле этот тональный крем, как отлично тени ложатся вокруг глаз, какую лучше ему помаду выбрать – ту, что потемнее, или всё-таки розоватую с отливом.
Ну пиздец же, блять, пиздец!
И что самое ужасное – ладно бы это было из-под палки. Понятно было бы: в рабстве мы с ним, барыня наша совсем кукухой поехала, вот творит всякие непотребства себе на потеху, нам на горе. Но я ведь вижу, как Коля мой весь внутренне зажатый и замороженный какой-то с каждым часом в таком неестественном обличье оттаивает и расцветает! Ему всё это по кайфу, вот только боится он и сам себе, и Акулине в этом признаться. А со мной, когда взглядом встречается, вообще слеза у него наворачивается. Мне за него стыдно, но и слова ему сказать не могу, и так ведь мужик страдает…
Хотя… Не очень-то он против этих экспериментов по постепенной смене пола возражает. Уж и не знаю, холоп он, как и я, или уже теперь девка дворовая. И замечаю я, что чем больше Коленька в горничную превращается, тем добрее к нему Акулина начинает относиться. Нет, по-прежнему и плеткой протянуть по голым ногам случая не упустит, и за малейшую неловкость в три погибели согнет и каблучок на загривок поставит, в этом смысле у неё не забалуешь, но вот всё чаще любоваться она стала брательником моим, его грацией и женственностью.
Тьфу ты, черт знает что такое. Ведьма, она и есть ведьма.
Сварил кашку, достал маслице из холодильника, сливки, всё как положено приготовил. Варю кофе, а сам думаю: а что будет, если вот в кофейник ей плюнуть ненароком, а? Ей сейчас явно не до меня, она вон как стонет и даже временами орет, погружаясь в экстаз. Вот-вот кончит, а когда Акулина кончает – даже посуда в комоде дребезжит в ужасе! И филин в лесу ухать начинает.
Плюнуть, или нет?
Сама Акулина любит нам частенько в лицо неожиданно так плюнуть, чтобы знал, холопская морда, своё место. Плюнет, и смотрит так, ядовито улыбаясь, зорко следит за тем, не появится ли ненароком гримаса отвращения у кого из нас. И попробуй хоть чуть губы скривить или улыбнуться недостаточно радостно. Обычная порка детской игрой покажется. Есть у неё и особо утонченные наказания.
Позавчера она меня вечером, после чая, когда мы уже спать готовились ложиться, повела вдруг во двор, на свежий воздух. Вставай, говорит, Олежек, вот тут, посреди двора, и раздевайся. Я поспешно рубашку скинул, штаны тоже, стою в носках и труселях, жду дальнейших указаний. А сам уже всё понял – комары ко мне так всем табуном и устремились.
– Давай-давай, – сладко улыбаясь, подбадривает меня Акулина, – всё снимай, чтоб голый здесь стоял! Хочу тебя во всей красе разглядеть!
Я бельишко своё скинул, вздохнул глубоко и глаза закрыл от ужаса. Вмиг меня комариная туча накрыла, облепили и с дикой радостью впились в меня тысячами жал своих. Вспомнил я, что это комарихи кровь человеческую пьют, а услышав подлый смех повелительницы понял, что смерть она мне приготовила лютую и долгую. Сама-то она сидит на крылечке, и каким-то таинственным амулетиком дымящимся обмахивается. От неё тучи кровососов как
