«Иван Павлович все-таки позаботился о наркозе для своей матери», — подумал я. И спросил:
— Что ж теперь будет?
— Теперь я пойду к ней. И сам все скажу.
— Я тоже пойду!
— Идем. Это недалеко. Во дворе кинотеатра «Заря»… Она мне сказала: «Когда Ваня придет домой, и вы приходите!..»
Я взял папу под руку. И повел его. Он не удивлялся, не вырвался. Я, значит, был ему нужен! Или ему просто было тогда все равно.
— Она мне рассказывала о нем. Матери почти всегда делают это, чтоб я полюбил их детей — и старался…
Папа говорил о Егорове так, будто тот приблизительно был в моем возрасте, а мать его была в возрасте моей мамы.
— Больше всего на свете матери боятся пережить детей своих, — сказал папа. — Они верят, что мы, врачи, этого не допустим. А тут, видишь, как получилось…
Я шел и думал: «Почему маленький сгусточек крови оказывается сильней всех на свете?»
«Почему жизнь человека должна зависеть от какого-то тоненького сосудика? — рассуждаю я часто. — Почему?!» Когда я поделился этими мыслями с папой, он ответил:
— Мы вот и стараемся, чтоб не зависела!
Папа очень старается. Это я знаю…
— Скажи, пожалуйста… ты мог это предвидеть?
— Врач должен предвидеть все, — сердито ответил он.
И все-таки я снова задал вопрос:
— А сделать так, чтобы этого не случилось… ты мог?
— Был обязан!
Я понял вдруг, что папа злится не на меня, а на себя самого. Этого я не мог допустить!
— Ты был обязан? Или ты мог? Скажи мне, пожалуйста…
— Ты никогда не станешь врачом, — сказал папа.
— Почему?
— Потому что все время думаешь обо мне. То есть о себе! Вместо того, чтобы… Да ладно! — папа махнул рукой.
— Должен же о тебе кто-то думать, раз ты сам о себе никогда не подумаешь, — повторил я фразу, которую не раз слышал от мамы.
Мы вошли во двор. И тут выяснилось, что папа не знает номера квартиры. Он помнил только про кинотеатр, а про номер забыл.
Полный седой мужчина поливал кусты и траву. По тому, как он держал в руках шланг, я сразу понял, что он не дворник, а поливает двор по собственному желанию. Мужчина заметил, что мы оглядываемся по сторонам.
— Вам кого?
— Где тут квартира Егорова? — спросил папа.
— А-а, сына ведете на исправление? — почему-то обрадовался мужчина. — У нас в доме, как только парень споткнется, так его к Ивану Павловичу ведут. Имеет он к ним подход! А теперь, значит, из других домов потянулись?.. Он в первом подъезде живет. На втором этаже… Квартиру не помню! Но сейчас он в больнице. — Мужчина вздохнул. Вода из шланга лилась на один и тот же куст. — Без него вон ребята стол поломали… Стойку делали. Акробаты! Мы до его возвращения чинить не будем. Пусть они ему в глаза поглядят! При нем бы не поломали. Ни за что! Уважа-ают… О цветах и кустах они, будь здоров, как заботятся. А почему? Иван Павлович посадил. И яблоня эта — его… Он в первом подъезде живет… А в какой квартире-то? — обратился он к женщине, которая тащила мимо нас сумки.
— Вы про кого?
— Про Егорова.
Женщина сразу опустила сумки на землю. Грустно так опустила, тяжело.
— Он в том подъезде живет! Седьмая квартира. Скорей бы уж возвращался! У меня сын к математике неспособный. Так он Ивана Павловича полюбил, а потом уж (из-за него!) — математику. Четверки стал приносить. Я отсюда никуда не уеду. Пока сын не вырастет! Давайте я вас провожу.
Мать его дома, наверно…
Мне было страшно, что папа скажет: «Ивана Павловича уже нет…» Но папа, молчал. Наверно, он хотел хоть немного продлить жизнь Егорова для этих людей.
Мы пошли за соседкой. Я тащил одну ее сумку, а папа другую. Она все рассказывала:
— Тут из школы приятели приходили к сыну. Очень без Ивана Павловича соскучились. Я ведь тоже в школе училась. Помню… Когда у нас урок отменяли, мы от радости не знали куда деваться! А эти тоскуют. В больницу к нему собирались идти. Я здесь, на первом этаже… А вы поднимайтесь выше. Он там живет!
Не глядя, она ткнула пальцем в кнопку звонка. Дверь ей открыла соседка — ужасно какая-то недовольная и озабоченная.
— Что же вы ключи с собой не берете? От дел отрываете…
— Вот тут люди квартиру Ивана Павловича ищут, — зачем-то сообщила женщина с сумками.
Соседка заулыбалась, словно ей было стыдно перед людьми, которые ищут его квартиру.
— Иван Павлович над нами живет. Прямо над нами!
Мы стали подниматься… Медленно, будто считали ступени или были после какой-нибудь тяжелой болезни.
«Живет… Живет… Живет!.. — стучало у меня в ушах. — Живет…»
7. «Взрослый» вечер
Мне кажется, человека можно считать взрослым тогда, когда его вместо утренников начинают приглашать на вечера.
Однажды папа пригласил меня на праздничный вечер в больницу. То есть к себе на работу… Я согласился — и сразу почувствовал себя как-то уверенней и взрослее.
Прощаясь и внимательно оглядывая нас напоследок, мама и бабушка очень просили меня не говорить в больнице никаких глупостей и все время помнить о том, что я уже в шестом классе. Но если бы даже я и хотел об этом забыть, мне бы в тот вечер это не удалось, потому что каждый из папиных сослуживцев обязательно говорил:
— Ну, а в каком же мы классе?
— В шестом, — отвечал я.
— Не может быть! — Потом каждый обязательно обращался к папе и восклицал: — У вас уже такой большой сын?! Трудно поверить… Хотя очень на вас похож. Очень!
Маме тоже всегда говорили, что я на нее очень похож.
Поэтому я никак не мог составить о своей внешности какого-либо определенного мнения.
Мама была красивая, а о папе бабушка как-то сказала:
— Красавцем его, конечно, трудно назвать…
— И не называй, если тебе трудно! — ответил я. — Пожалуйста… Но его все равно любят!
— Я с этим не спорю, — сказала бабушка. — Что ты разволновался? Внешность для мужчин вообще не имеет большого значения.
«Действительно, не имеет», — думал я, видя, как все женщины, которые были в зале, по очереди подходили к папе и, стараясь сделать ему приятное, говорили, что я очень на него похож.
На меня в тот вечер тоже все обращали внимание. И не только потому, что я пришел с папой… Учительница литературы часто просит, чтобы мы все, ее ученики, были по возможности «яркими индивидуальностями». В том зале, украшенном плакатами и цветами, мне первый раз в жизни удалось быть таким, каким хотела меня видеть наша учительница: ни одного шестиклассника, кроме меня, в зале не было. И поэтому я почувствовал себя вполне яркой индивидуальностью.
Наконец все расселись… Я услышал свою фамилию и чуть было не вскочил, как на уроке. Но оказалось, что это папу избрали в президиум.
— Правильно! — сказала старушка, которая сидела рядом со мной. Лицо у нее было сердитое, глаза придирчивые.
От таких людей особенно приятно бывает услышать какойнибудь комплимент.
Другие, услышав нашу с папой фамилию, вслух ничего не высказали, но громко захлопали — и я понял, что они со старушкой вполне согласны.
«Как жаль, что мама и бабушка не видят всего этого! — думал я. — Конечно, я расскажу им… Но, во-первых, папа обязательно будет мешать. И даже если я буду что-то преуменьшать, он скажет, что я сильно преувеличиваю. А, во-вторых, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Это давно известно!»
Я первый раз в жизни слушал доклад! Он был коротким…
— Молодец! — с мрачным видом сказала старушка, сидевшая рядом. И кивнула в сторону трибуны, которую покидал докладчик. — Быстро управился.
А я бы мог слушать еще!
— Сейчас мы поговорим о лучших людях нашей больницы! — сказал председатель.
Все в зале притихли и слегка напряглись. Я тоже заволновался. Не за себя, конечно… За папу.
— Мы пригласили сюда наших бывших больных, — продолжал председатель. Пусть они скажут…
Я пристально огляделся, но не смог отличить бывших больных от просто здоровых.
— А кто тут… болел? — тихо спросил я у сердитой старушки.
— Ты что — не поймешь?
— Не пойму…
— То-то и оно! — сказала она. Помолчала… А потом губы ее немного разжались: так она, наверно, улыбалась.
К трибуне зашагал огромный мужчина. Мне показалось, что здоровее его в зале не было ни одного человека.
— Это Андрюша, — сказала старушка. И опять по-своему улыбнулась.
В разных концах зала тоже зашептали:
— Андрюша… Андрюша…
— Его тут все знают? — спросил я старушку.
— А как же! Он был совсем слабый. Совсем…
Я тоже знал об этом бывшем папином пациенте.
«Если бы удалось поставить его на ноги!» — говорил папа.
Ему удалось… Бывший больной стоял на ногах!
Трибуна была Андрюше по пояс. Он схватил ее обеими руками, словно хотел поднять и подбросить вверх.
— Я работаю! — заявил с трибуны Андрюша. — Я играю в хоккей! А потому, что есть на свете такие люди… Есть такой человек…
