Читаем без скачивания Зеркало Лиды Саль - Мигель Астуриас

И опять делал дурашливое лицо. Надо уметь сделать такие остекленевшие глаза без всякого выражения из своих живых глаз: надо уметь казаться таким безучастным и так вяло шевелить губами, чтобы волосок не дрогнул в его редких усах. Надо только суметь стать таким тихим… впрочем, это было него натуре, быть тихим, нешумливым.

Судья дважды его допрашивал. Драться насмерть и не знать друг друга.

– Если верно то, что ты его никогда в жизни не видел,. – и чиновник приближал свое лицо, украшенное очками, к равнодушному лицу обвиняемого. – какого черта тебе втемяшилось драться с ним. требопать. чтобы он взялся за мачете, грозить, что ты его убьешь, потому что тебе так велено у тебя есть наказ его прикончить…

Хуандо в ответ. – ни слова, а его молчание из себя выводило судью, который все спрашивал да расспрашивал, то один вопрос задавал, то другой, чтобы он сознался, кто толкнул его на преступление, за которое теперь один расплачивается.

– Тебя кто-нибудь подкупил? Кто-нибудь давал деньги за убийство Сальватьерры?. – А потом начинал заходить с другого конца:. – Хуандо, ты знаешь, что такое гипнотизм?

– Да как не знать…

– Так знаешь или нет?..

– Знаю…

– Тогда не кажется ли тебе, что ты убил его в драке под воздействием какой-то чудодейственной силы, вроде бы как загипнотизированный?

– Не знаю… Может, так, а может, и нет…

– Что же с тобой все-таки приключилось?

– Зашел я, значит, пропустить стаканчик, пью я. еще не допил, как слышу, кто-то называет имя этого…

– Пруденсио Сальватьерры…

– Да, и все-то во мне перевернулось, равно как гора каменная на меня обрушилась. Так и замолотило, застучало по мне. а его имя так в голову ударило, что я тут же вытащил мачете и позвал его драться, хотя предупредил, что ему меня не убить, потому как сделан я из камней.

Хуандо ни на какие вопросы больше не отвечал и только поигрывал соломенным сомбреро, которое держал в руках.

Ему дали десять лет за убийство. Исписали уйму бумаги и дали десять годков тюрьмы, словно на десять лет закопали в землю. Он это так и воспринял: десять лет своей жизни быть ему мертвым, а как выйдет из заключения, все равно что вернется с кладбища.

Но лучше тюрьма, чем могила, утешала себя Карденала Сифуэнтес, с каждым месяцем все более опечаливаясь, с каждым днем все более сокрушаясь, ибо ей казалось, что и на нее взвалили такой же груз наказания. Она нанялась в прислуги неподалеку от большой тюрьмы в городе, куда после вынесения приговора перевели Хуандо из их деревни. И воскресенье за воскресеньем, умывшись в пять утра, она обряжалась в праздничное платье, смазывала волосы ароматическим маслом, вплетала в обе косы красивые ленты, которые каждое воскресенье были разными. – то зелеными, то красными, то желтыми, и отправлялась к острогу, счастливая тем, что может доставить арестанту радость своим присутствием, булочками и сигарами.

В то воскресенье Хуандо. обняв ее обеими руками, которые просовывались, как головы двух питонов, сквозь разделявшую их решетку, немало ее удивил.

– Ведь это,. – сказал он ей на ухо,. – все-таки кончится…

Она не поняла, но и объяснить не попросила. Точнее сказать, она не поняла того, что уже знала.

Она знала, что заключение окончится и стало оканчиваться очень давно. Едва только он вошел в тюрьму, срок начал кончаться. Но не кончается. Никак не кончается…

Хотя, по правде сказать, Хуандо не тяготился своим заточением, потому что покойный Сальватьерра с каждым днем все меньше терзал его душу, а случись все иначе, до смерти пришлось бы терзаться угрызениями совести. Здесь сполна расплачусь, и будем жить в мире, говорил себе Хуандо и успокаивался.

– А когда выйдешь, что ты будешь делать?. – Голос Карденалы дрогнул, ибо, страшась спросить, как себе представляет будущее ее муж, она сказала не «мы будем делать», а «ты будешь делать»…

Хуандо робко взглянул на нее, тоже страшась спросить, как понять это «ты будешь делать»… Может, она хочет остаться в городе работать прислугой? Или другой мужчина?..

– Поговорим начистоту, Карденала Сифуэнтес.. – Хуандо легонько ее оттолкнул и выпрямился за решеткой, сразу став на голову выше. – Ты хочешь остаться здесь? Со мной не вернешься туда?..

– Нет…

Это ее «нет» полоснуло арестанта, как хлыст тюремною надзирателя. Он проглотил слюну, сделал равнодушное лицо и. пожав плечами, пробормотал:

– Ладно, дело твое, я пойду один… Ты ведь знаешь, мне надо вернуться туда…

– Я знаю, что тебе надо вернуться туда, а я про то не хочу и думать, больше не хочу во все это впутываться. Я ходила на исповедь, и святой отец сказал мне, что нас сам дьявол попутал.

– Ты сказала ему про дурной огонь?. – с яростью спросил Хуандо, ухватившись за решетку, словно желая смять ее своими руками.

– Нет, но я призналась, что я очень суеверная.

– Ладно, это ничего.... – и, немного помолчав (с улицы долетали гудки автомобилей, свистки полицейских), Хуандо добавил:. – Я только хотел бы знать, Карденала, зачем, кто тебя послал исповедаться…

– Хозяйка потребовала. Сказала, подходит великий пост…

– Значит, ты не пойдешь со мной?. – переспросил Хуандо.

– Нет…

После тяжкого молчания он скрестил на груди руки и повторил:

– Нет так нет…

Но не примирился. Нет, с этим он не мог примириться. Сама тюрьма. – место сносное. И надо было расплатиться за смерть. Но потеря Карденалы Сифуэнтес… Нет, это невозможно, нет…

Тюремщик прервал свидание, и Хуандо смотрел ей вслед и ощупывал себя. Снаружи. Ибо не мог ощупывать себя изнутри.

Он этого ожидал, и все же… Но почему он этого ждал?.. Потому что если дурной огонь опалит мужчину, ни в чем не будет ему счастья, не видеть ему удачи, пока не останется в нем ни следа от того ожога…

И пришлось ему идти одному в свою деревню, сполна заплати в за покойного Сальватьерру, заплатив тюремными днями, заплатив годами, когда каждый год как большая бумажка в тысячу песо, каждый месяц как бумажка в десять песо, каждый день. – одно песо, а часы. – монетки… К счастью, он уже совсем расплатился…

– Ты пришла?.. – спросил он Карденалу на следующее воскресенье в час свиданий.

– Да. Смотришь на меня и спрашиваешь…

– Я уж думал…

– Думал, думал… Да не додумал, потому и в тюрьму попал,. – рассмеялась Карденала, а Хуандо заметил у нее во рту золотой зуб…

– Откуда этот зуб?..

– Вырос.... – широко улыбнулась она, охотно показывая зубы,: радостно сверкая коронкой. – Нет, не вырос, мне его поставил хозяйкин зубной врач.

– Ты ему заплатила?

– Конечно заплатила, ведь это золото, ты что думаешь?..

– Ну и ладно.... – забормотал Хуандо. – У меня тут срок кончается, и мне уже пора выходить на волю. Ты, значит, не пойдешь со мной,. – он весь дрожал, с головы до пят,. – нет?

– Нет…

«Нет», отчеканенное зубами, да еще золотым зубом, золотым клыком по его сердцу.

– Хорошо, что ты мне это сказала, пока я не размечтался.... – Голос у него вдруг провалился куда-то вглубь, и говорить он больше не мог, только добавил хрипло:. – Теперь хоть знаю, что к чему, верно?.. – А потом, помолчав, заключил спокойно, только глаза печально глядели в глаза Карденалы и кривая улыбка тронула суровые губы:. – Вот что бывает в жизни с теми, кого полоснет дурной огонь!

– Хуандо Диос Родригес!. – гулко прозвучало его имя в тюремном патио, в бездонной солнечной тишине после полудня.

Он бросился навстречу алькальду, который его вызывал. Ответил начальству почти на военный манер:

– Здесь…

– Возьмите свое имущество.... – Алькальд заметил, что арестант его не понимает,. – или делает вид, что не понимает?. – и заговорил по-другому:. – Забирай свои пожитки, выноси своп вещи из камеры, ты выходишь на свободу.

Он повиновался. – и радостно, и нехотя, словно бы, дождавшись этого мига, вдруг стал в тупик. Вещей у него почти не было. Кое-какая одежка. Да обрывки портрета Карденалы. Портрет он разорвал, но клочки сохранил. Ему захотелось сложить их напоследок, взглянуть на нее. но время не ждало, да к тому же он столько раз их складывал и столько раз рассекал изображение на части без помощи мачете. Чтобы покончить со своим ближним, с врагом, достаточно взять его фотографию и разорвать ее. как и сделал Хуандо с этой самой ненавистной из женщин.

Шестьдесят дюжин сомбреро… едва верилось, однако так было записано в тюремных конторских книгах.

Он это сделал: шестьдесят дюжин сомбреро.

Ему отсчитали, песо за песо, все, что причиталось за труд, и он вышел с сундучком на плече, сменив арестантскую одежду на крестьянский костюм, в своем новом добротном и широкополом сомбреро, которое сам себе сплел к долгожданному дню. Ветерок трогал поля сомбреро. Его сомбреро своими полями ощущало свободу.

– Можно мне здесь написать свое имя?. – спросил он у хозяина гостиницы и в ответ на утвердительный кивок написал: Хуандо Диос Родригес.