Читаем без скачивания И слух ласкает сабель звон - Сергей Зверев

Все так же препираясь, парочка укатила домой.

Как это обычно и бывало, каждое представление этой танцовщицы вызывало массу полярных отзывов: от восхищения до отрицания.

Среди покинувших театр были поручик и Гамелен. На этом их совместная программа на сегодняшний день закончилась. Дальше их пути расходились. Капитана ждали свои дела и обязанности, а Голицын оставлял столицу Франции, поскольку ему завтра надо было быть в Шампани, в районе дислокации своей воинской части. Таких вечеров в ближайшее время ему могло и не представиться. Суровые воинские будни обещали стать снова привычной жизнью для русского гостя и всех его соотечественников, которых судьба забросила так далеко от родной земли.

— Ну, а как вам вообще во Франции? — поинтересовался Гамелен на правах «принимающей стороны». — Дискомфорта не ощущается?

— Какой уж тут дискомфорт, — отрицательно мотнул головой Голицын. — Почти как дома. Ведь возьмите тот же самый язык. У нас практически каждый дворянин с детства знает французский.

— Неужели? — удивился француз. — А я-то думал…

— Да знаю я, что вы думали! — рассмеялся Голицын. — Известны нам все ваши представления о России. Дескать, мороз и стужа круглый год, по улицам рыскают волки, а все здания из дерева! Что, не так?

— Нет, ну что вы, — смутился Гамелен. — Просто некоторые вашу далекую страну считают… экзотической.

— Ну, ладно, — хлопнул собеседника по плечу поручик.

— Да, кстати, о России, — вспомнил француз. — Мой предок Гийом в 1812 году участвовал в походе Наполеона Бонапарта на Россию.

— И что? Бывал в Москве?

— Нет, в вашей столице ему побывать не довелось, но он был дважды ранен и все-таки счастливо вернулся на родину.

— Да-а, были времена… Позволю себе заметить, — произнес Голицын, возвращаясь к особенно близкой ему теме, — что ваша племянница, мсье, это просто воплощение женской красоты. Не сочтите это за лесть, но это действительно так!

— Не сочту, не сочту, — усмехнулся Дидье. — Она хороша, но я вам открою маленькую тайну: вы ей тоже понравились!

— Вы думаете? — подкрутил ус поручик.

— Я же знаю ее с детства как облупленную. Так что могу вам сказать смело, что вы вскружили девушке голову.

Офицеры, стоя у ступеней лестницы, закурили. Беловатый дымок вился в ночном воздухе. Горели огоньки папирос.

— Как вы настроены, поручик, на новую обстановку? — спросил француз. — Ведь воевать у нас вам не приходилось?

— Воевать — нет, а во Франции бывал, и не раз. А так — что ж… У нас в России есть поговорка: бог не выдаст, свинья не съест, — затянулся дымом Голицын. — Война — она везде война, так что нам, военным, не привыкать.

— А вы помните, каким был город до войны? — мечтательно вздохнул Гамелен. — Ведь тот, кто попадает в столицу впервые, не получит никакого представления о том, какой же настоящий Париж. Ведь это же был настоящий праздник жизни, никого не оставлявший равнодушным. Сегодняшняя жизнь — бледная тень былого величия.

— Да уж, — лаконично подтвердил Голицын, невольно вспоминая свой визит во французскую столицу перед войной. Особенно запала тогда в душу рыжая Мари. Ох, и время было!

Однако наступала пора расходиться.

— Что ж, мсье Голицын, простимся, — улыбнулся Гамелен, подавая руку русскому офицеру. — Думаю, что увидимся.

— Я тоже на это надеюсь, — поручик сжал руку француза так, что тот слегка охнул. — Тем более что по нашим российским меркам Париж от Шампани в двух шагах.

— Ха-ха-ха! — сверкнул зубами француз. — У вас хорошее чувство юмора. Какая же должна быть необъятная страна, чтобы иметь такую шкалу измерений?

— А вы приезжайте к нам, увидите! — махнул рукой поручик, садясь в фиакр, который, сделав круг, с цокотом покатил пассажира прочь от театра, прочь от Парижа. Туда, где сейчас во многом решалась судьба войны.

Гамелен, проводив глазами отъезжающий фиакр, постоял еще с минуту, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, и двинулся по улице. В отличие от Голицына, ему не надо было отбывать за пределы города. Его служба не была непосредственно связана с боевыми действиями, а жил он неподалеку, так что решил пройтись пешком.

Идя по тротуару, француз насвистывал мотив из оперетки, помахивая врученным ему сегодня пакетом. Секретные документы сегодня так и не оказались в генштабе, но к этому Дидье, как сугубо штатский человек, лишь волею случая ставший офицером, отнесся спокойно: генштаб далеко, начальства в такое время там все равно не было, так что до завтра документы уж точно никому не понадобятся. Тем более что надо ведь было развлечь русского союзника, спасшего фамильное заведение. Да и чего бояться в театре, где он бывал сто раз?

Перейдя улицу, Гамелен повернул направо. До дома оставалось два квартала. Позади послышался шум машины. Рядом поравнялось и притормозило такси. Дальнейшие события развивались предельно быстро. Из авто выскочили двое мужчин, один из них ударил чем-то тяжелым капитана по голове. Тот ахнул и стал оседать. Незнакомцы, проявляя завидную быстроту, подхватили под руки представителя генштаба и поволокли его в машину. Хлопнули дверцы, и автомобиль исчез за поворотом. На улице никого не было, лишь в полуосвещенном окне напротив колыхалась занавеска.

На афишной тумбе ветер трепал полуотклеенный плакат — «Несравненная Мата Хари». Ниже более мелким шрифтом было набрано: «Она, покорившая весь мир своим уникальным искусством. Та, которой рукоплескали лучшие театры. Она сведет вас с ума своим божественным талантом. Она — великолепна! Приходите увидеть лучшую женщину Европы и Азии».

На картинке была изображена та самая, выступавшая в театре танцовщица, в роскошном платье, оставлявшем обнаженным большую часть ее тела.

Вряд ли хоть одна женщина, во всяком случае, во время Великой войны, в такой мере возбуждала мужскую и, вероятно, и женскую фантазию, как эта особа, выбравшая для себя сценический псевдоним Мата Хари — замечательная танцовщица, необычайно красивая особа, проститутка и германская шпионка.

ГЛАВА 6

На Западном фронте в районе Соммы все оставалось без изменений. В пасмурный осенний вечер над позициями французов летел цеппелин. Высота около четырех километров делала его неуязвимым для стрелкового оружия. В гондоле, кроме пилота, находились капитан Питер Штрассер с громоздким фотоаппаратом, несколько офицеров и химик Эккенер.

Военным этот представитель науки за время полета уже успел надоесть невероятно. Химик оказался пренеприятным человеком, производившим отталкивающее впечатление. Не успели все усесться в гондолу, как ученый принялся ныть и психовать. Далее положение только усугублялось: страхов у него оказалось более чем достаточно. Он боялся высоты, того, что по нему начнут стрелять, ему было страшно, что цеппелин может упасть на землю…

— Какого черта мы брали с собой этого чистоплюя? — шепнул офицер своему коллеге. — Меня сейчас противник гораздо менее волнует и раздражает, чем этот нервнобольной субъект.

— Начальству виднее, — пожал плечами майор. — В последнее время почему-то часто оказывается, что в войне чуть ли не большую роль играют такие вот умники. Видимо, времена сильно изменились. К сожалению…

— Смотрите, господа, — указал вниз лейтенант. — Вот они!

Внизу, в разрывах облаков теперь можно было различить двигающуюся маршевую колонну с артиллерией. Похоже, цель была обнаружена.

— Снижаться! — приказал Штрассер.

Пилот переложил руки на руль глубины.

— Зачем это… снижаться? — подозрительно поинтересовался Эккенер.

— Качественные съемки с высоты четырех километров невозможны, — терпеливо пояснил командир корабля впечатлительному ученому.

— А если нас собьют прямо с земли? А если… британский или французский аэроплан? — снова запсиховал химик. — Я не собираюсь погибать, тем более таким нелепым способом. Я же в отличие от вас человек не военный.

— На войне как на войне, господин Эккенер, — сухо ответил капитан. — Здесь всякое может случиться.

Но химик не хотел знать о том, что «может случиться». Один из офицеров, обер-лейтенант, выразительно глядя на ученого, «вдруг вспомнил» о том, как наблюдал еще перед войной, с земли, прямо над эллингом одной из баз дивизиона, как взорвался и погиб со всем экипажем боевой дирижабль L-2.

— Первые минуты полета проходили абсолютно нормально, — рассказывал он. — Дирижабль, слегка покачиваясь, медленно набирал высоту. Бриз развевал на корме военно-морской флаг, выделявшийся на фоне серого осеннего неба. Вдруг из хвостовой гондолы на трап, соединявший переднюю и заднюю рубки воздушного корабля, выскочил человек и стал быстро пробираться вперед. Такая поспешность в передвижении по узенькому трапу могла быть вызвана только одним — на борту дирижабля случилась какая-то неприятность.