- Нетрудно ответить, - сказал босоногий старец, почесывая бороду. Лицо его то расплывалось перед глазами окончательно захмелевшего Доркина, неоднократно прикладывавшегося к своему бокалу на протяжении рассказа, то вновь становилось четким, то вовсе исчезало. Баламут встряхнул головой, пытаясь удержать его в фокусе, и вытаращил глаза.
- Да будет тебе ведомо, - продолжал между тем колдун, - что я и был тем проклятым магом, что занес в ваш Данелойн талисманы. В то время я увлекался их изготовлением... славные получались вещицы! Да... не думал я, что может разгореться такой сыр-бор!
- Ты? - Доркин таращил глаза теперь непроизвольно. - Как это... триста лет назад?
- Ну и что ж, что триста лет, - раздраженно ответил старец. - Велика важность! Помолчи, дай подумать. В некотором роде я в ответе за случившееся в Данелойне. Вот что, Баламут, глотни-ка еще вина да ложись спать. Утром потолкуем. Озадачил ты меня. Одно скажу - помочь тебе я просто обязан...
Далее Баламут Доркин не помнил уже ничего - ни как выпил еще вина, ни как добрался до постели. Сознание покинуло его, и весь остаток ночи гулял он с принцессой Маэлиналь по зеленым лугам королевских угодий, беседуя о принципах изящного стихосложения и о достоинствах песен молодого поэта, недавно появившегося при дворе и прозванного Соловьем Леном.
ГЛАВА 3
Голова у Михаила Анатольевича Овечкина кружилась от переутомления. Он и вправду пережил и передумал за сегодняшний вечер едва ли не больше, чем за всю предыдущую жизнь. Мысли путались, и хотелось ему прилечь под какой-нибудь кустик, да и заснуть, а завтра проснуться в своей постели... и забыть все, как страшный сон. Однако он понимал, что это невозможно, что никогда уже не забудет он сегодняшнего неприятного откровения.
И возроптал Михаил Анатольевич. Почему это одним людям достается бурный темперамент и яркая, живая жизнь, а ему, Овечкину, выпало на долю этакое оцепенение? Кто и зачем сотворил его таким - никаким? Неужели Господь Бог? Ну, и зачем Ему такой Овечкин? Который сам себе противен? Который сам себе не нужен?
Занятый этими почти бунтарскими и горькими мыслями, он не сразу заметил, что идет что-то слишком долго, а выхода из сада все не видать и не видать. Только когда сад, напротив, сделался совсем уж глухим и запущенным, остановился Михаил Анатольевич и огляделся. И увидел, что дорожка у него под ногами - не дорожка вовсе, а тропка, и никаких ворот поблизости в помине нет. Решив, что по рассеянности незаметно сошел с главной аллеи, Михаил Анатольевич недолго думая повернулся и зашагал обратно.
Тут в глаза ему бросилось, что небеса странно потемнели. Но он не придал этому особого значения и забеспокоился только тогда, когда тропинка, по которой он шел, окончательно пропала в траве, а впереди стеною поднялись какие-то непролазные заросли. Притом сумерки сгущались прямо на глазах.
Михаил Анатольевич снова остановился и тревожно огляделся по сторонам. И ему сделалось очень не по себе. Никогда не подозревал он, что в Таврическом саду есть такие глухие уголки. Прямо-таки лес. И нигде ни огонька. Гроза, что ли, надвигается, что так темно?
Он поднял голову к небу и заморгал глазами. В небесах было черным-черно, и в бархатной глубине их россыпью сверкали крупные, низкие, как на юге, звезды. Что за чертовщина? Ведь белые же ночи, июнь месяц! А луна куда подевалась? Он опустил взгляд на грешную землю и остолбенел окончательно.
В темноте уже и леса... то есть сада, не было видно, только ветерок слегка шелестел листвою. Овечкин, затаив дыхание, прислушался и ничего, кроме этого шелеста и стука собственного сердца, не услышал. Да что же это такое? Не так уж велик Таврический сад, чтобы не было слышно шума проезжающих мимо машин, и не так уж густ, чтобы не разглядеть хотя бы даже из самой его середины каких-нибудь городских огней!
- У-гу, - раздалось вдруг в темноте, довольно-таки поблизости, и Михаил Анатольевич подпрыгнул от неожиданности. Филин?!
- У-гу...
"Ну вот, - подумал он нервно, - наверное, я уже упал куда-нибудь под кустик и сплю. А каких еще снов, кроме кошмаров, можно ожидать после сегодняшнего? Если это, конечно, не козни домового..."
От этой последней мысли он судорожно затоптался на месте. Бежать? так ни зги не видно. Звать на помощь? Кого? И напряженно щурясь, всмотрелся Михаил Анатольевич еще раз в непроглядную тьму, окружавшую его со всех сторон.
Вдали, за деревьями, мелькнул огонек. Вроде бы. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Овечкин испытал несказанное облегчение и ринулся на свет, не разбирая дороги.
...Не знал, не знал он, что в Таврическом саду встречаются такие заросли. Под ногами его с треском ломались сухие сучья, кусты вцеплялись в одежду, а в лицо то и дело лезли косматые колючие еловые лапы, осыпая его каким-то сором и залепляя глаза паутиной. Но огонек приближался. И когда Михаил Анатольевич подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть наконец, что это за огонек, он снова ощутил головокружение и легкую дурноту и остановился.
То был костер. Довольно большой, в половину человеческого роста. Горел он весело, звонко постреливал искрами и освещал, как и положено костру, вполне приличное пространство вокруг себя. Но что это было за пространство?!
Сомнений не оставалось никаких - Михаил Анатольевич находился в глухом лесу. Костер был разведен на маленькой укромной поляне, окруженной вековыми елями. И - никого рядом.
Впрочем, нет. Михаил Анатольевич крепко зажмурился, надеясь отогнать наваждение, и вновь нерешительно открыл глаза.
Возле костра сидел некто. Чем дольше Овечкин всматривался в него, тем больше различал деталей, словно бы на глазах у него проявлялась фотография, - высокие болотные сапоги, брезентовый плащ с откинутым на спину капюшоном, копна темных спутанных волос, ружье за плечами... Только лица никак не мог разглядеть Михаил Анатольевич, как будто его скрывала тень, хотя сидел человек лицом к костру.
И негромко разговаривал с кем-то. До слуха Овечкина донесся его глуховатый голос, и вслед за тем - раскатистый смех, которому вторил серебряный колокольчик. Михаил Анатольевич на мгновение снова крепко зажмурился, потому что из костра вдруг высунулось нечто, похожее на огненный язык, метнувшийся в сторону, и у этого нечто была пара огненных рук и точеная, изящная ящеричья голова, украшенная глазами, горевшими, как драгоценные камни, и ярче пламени. Это-то существо и издавало звуки, напоминавшие звон колокольчика. Оно встряхнуло сложенными вместе руками и выронило что-то, покатившееся по земле огненными светляками.
Человек в брезентовом плаще нагнул кудлатую голову и негромко произнес несколько слов. После чего ящерица подхватила с земли то, что выронила, откинулась обратно в огонь и заплясала в нем, почти неотличимая от пламени. А человек вдруг повернул свое сокрытое вечной тенью лицо в ту сторону, где оцепенело безмолвствовал среди вековых елей Михаил Анатольевич.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
