Читаем без скачивания Мазурка для двух покойников - Камило Села

– Все собрались?

– Как не все – все!

Фабиана Мингелу, Моучо, что из семьи Каррупо, сюда не пустили; у Каррупо, у всех, свиная кожа на лбу. Такое годится, чтобы спички зажигать, но не вскакивать на бегущего коня и не карабкаться с лошадьми в гору. К тому же Каррупо – чужаки, хватит и того, что их не прогоняют палками. Если растят дурную породу, пусть себе растят, мир вертится, и последнее слово никогда еще не было сказано. Третий признак выродка – бледное лицо. Как у мертвяков. Или как у Фабиана Мингелы.

– До Хуреса три дня пути, который мы все знаем, три дня никого не уморят.

На дне лагуны Антела спит, погребенный под водами, город Антиохия, искупая веками свои гнусные грехи. Господину нельзя грешить плотью со своим пастухом, хотя бы он после этого удавил его поясом, запрещено Богом; и волку нельзя влезть на козу, и женщине – украшать цветами другую женщину, голую, беременную или прокаженную. Мертвецы Антиохии просят прощения, звоня в колокола в Иванову ночь, но не получают его, не получат никогда, ибо осуждены на всю вечность. Кто пересечет лагуну Антела, потеряет память, не будет знать, откуда идет и куда; когда воины короля Артура искали святой Грааль, то превратились в москитов, есть там и лягушки, и водяные змеи.

– Но с краю можно идти?

– Да, там пройдем спокойно.

Путь до Бринидело был веселый, нетрудный, без особых сюрпризов; в Моурильонесе, на второй день, Мончо Прегисас затеял ссору в таверне, но вмешался Танис Гамусо, и обошлось без драки, непоправимого не случилось.

Загон в горах Хуреса беден, но уютен и спокоен. В загоне работают только свои, не стоит хлопот приводить кого-либо. Провинция Оренсе беднее всех лошадьми в Галисии. Наша родня Марвисы была очень довольна, нам выставили добротную водку, очень умело процеженную. Загон, где дрессируют диких лошадей, по-местному – курро; курро значит также преследование, ловля, клеймение, в других местах говорят – захват, захват животных. Марвисы, живущие в Бринидело, это – Сегундо, Эваристо и Камило, их отец – родственник Гамусо. Руководить курро мы поручили Афуто, старшему Гамусо.

– Ты будешь командовать, а мы пойдем за тобой, сделаем, что прикажешь.

– Ладно.

Назавтра, еще затемно, поднялись на гору бестейров[22] (в других местах их зовут «бестелейры»), все чистые, отдохнувшие, наши кони тоже поели, попили и хорошо отдохнули в тепле конюшни. Секрет в том, чтобы начать спокойно, очень терпеливо, не то животные перепугаются и разбегутся. Сперва нужно подойти к ним, уговаривая понемногу, успокаивая: Ну, конек! Тише, малыш! Спокойно, обжора! Крик и палка пойдут в ход позднее, когда рассветет и лошади окажутся в коридоре, ведущем в загон.

Двенадцать-тринадцать верховых преследуют в лучах зари сотню диких зверей, ослепленных ужасом, согласен, меньше сотни, какая разница, в этот момент сердце у тебя в пересохшей гортани.

– Наперерез давай!

– Вниз гони!

– Берегись, он повернет!

Поликарпо, дрессировщик лягушек, не успел поберечься, жеребец повернулся и разом отхватил пальцы на руке, осталось два. Поликарпо с силой зажал рану платком и терпел: за мгновенье несчастья можно все потерять, но солнце, словно ничего не случилось, шло своим путем. Поликарпо отстал и вернулся в Бринидело, где мать Марвисов лечила его обычным способом: листья, свежий коровяк, женская моча, паутина, земля и сахар – все, хорошо облизанное собакой.

Когда косяк загнали, лучше его не поить день-другой и ждать, пусть успокоится. Потом отделяют жеребых кобыл, а тех, кто только что ожеребился, освобождают от последа, отбирают слабых и порченых – волкам на поживу (ныне посылают на бойню), а тех, кто стоит того, валят и клеймят. Трое-четверо сильных мужчин – Афуто Гамусо, его брат Танис, Сидран, муж Адеги, и Камило, младший из Марвисов, легко справляются с делом, лишь бы не отвлекаться. Дон Брегимо Фараминьяс играл на банджо, сидя на камне, позеленевшем от времени. Гауденсио смотрел, изумляясь и завидуя, на прыжки и приемы своих друзей, а Мончо Прегисас, жеребец из жеребцов, подгонял коней своей первосортной деревяшкой. Роке Гамусо (Крего), Маркос Альбите, Сегун-до и Эваристо Марвисы и я посматривали кругом, поддерживали огонь, попивали вино из бурдюка и ждали, когда придет время клеймить.

– А Поликарпо?

– Ушел в Бринидело из-за раны.

Клеймили как могли, там никто особо не старался, главное – поскорее кончить. Каждой лошади снимают фунт гривы, может, немного меньше; грива, длинная и чистая, собранная в связки, стоит не меньше телячьей шкуры.

Жеребят клеймят каленым железом, как весь скот, тавром Марвисов из Бринидело – крохотными «Р. Л.», инициалы матери, Розы Лоуресос, на каждом ухе. Слабых или несчастных лошадей, хочу сказать, тех, что погибнут от волков, голода или холода, не клеймят. Зачем? А резвых карликов, каштановых пони (есть меж ними и вороные, и черно-белые), нельзя загонять – через полдня заточения заскулят и подохнут с тоски. Сидран Сегаде, позднее предательски убитый мертвяком, когда устанет, хорошо поет, известно, от упражнений лучше и дудке, и струнам гортани…»

Когда Робин Лебосан кончил описывать предыдущее, он перечел его вслух и поднялся.

– Думаю, что заработал кофе и коньяк. Потом, сегодня вечером иду к Розиклер, принесу ей шоколадки, чтоб немного потолстела.

Розиклер – медсестра, очень хорошо колет, всегда вводит сеньорите Рамоне инъекции железа, глюкозы и кальция, чтоб была покрепче. Сеньорина Рамона принимает вино «Дескьен» – анемия, слабость, изнурение, и пилюли «Фитикаль» – интенсивное известкование. Говорят, у Розиклер есть и другие достоинства, но она очень скрытная, а у нас ни о чем не спрашивают. Иногда Розиклер и сеньорита Рамона, когда никто не видит, танцуют вдвоем и ласкают друг друга очень нежно и любовно; песик Уайльд тоже дает себя ласкать, он очень мил и послушен.

– Не уходи, Розиклер, побудь еще немного.

– Разве сегодня не придет твой кузен Раймундо?

– А тебе что? Раймундо вполне может и с обеими.

– Да, наверняка… И не впервые ему с нами справляться!

– Молчи, Розиклер, не будь шлюхой.

– Я говорю, что хочу, Монча. И потом, не люблю, когда зовут меня шлюхой вот так, хладнокровно.

– Извини.

Розиклер поужинала с сеньоритой Рамоной и осталась до поздней ночи.

– Ты сейчас уйдешь, так поздно?

– Да, нынче я наставлю тебе рога с Робином.

– Но, женщина, тебе не совестно?

– Нет.

Отца Розиклер во время гражданской войны послали в Оренсе, его убил адвокат дон Хесус Мансанедо, прославившийся убийствами, но все дело в том, что никому бы не пришло в голову назвать свою дочь Розиклер, кто играет с огнем, сгорит; девочкам нужно давать имена девственниц или святых, а не мирские, сомнительного вкуса: Розиклер, Утро, Аврора (ладно, Аврора еще сойдет), Атмосфера, Венера – вот глупости! Отец Розиклер был кассиром в банке и поплатился, бедняга, жизнью за свою глупость.

Край горы стерся, когда мавр предательски убил Ласаро Кодесаля, с того злосчастного дня никто его не видит, по мне, ту гору все равно что унесли за сотни миль, пожалуй, за развилку Канда и Падорнело, на дороге в Санабрию. Тот муж, что загородил дорогу Ласаро Кодесалю у Креста Чоско, не мерил расстояния – Боже, ну и трепку получил за свою глупость! Рогачам нужно быть осторожными, скромными, богобоязненными, нелегко носить с достоинством рога.

– Я иду своим ходом своей дорогой, отойди в сторону, не ищи драки.

Но тот не отошел и, ясное дело, вернулся домой побитый, связанный и опозоренный, хуже мартышки. Мончо Прегисас был с Ласаро Кодесалем на марокканской войне, но вернулся живой, хромой, с деревяшкой, но живой.

– Не знаю, что сталось с моей ногой, наверно, выбросили. По-моему, когда человеку отрезают ногу, ее должны вернуть, хорошо засоленную, чтоб осталась память.

У Мончо Прегисаса погибли две почтовые птички, самец и самочка, когда вез их по Красному морю; хесусито курадо – сонная и нежная птичка, годится только для любовных писем, а когда ее увозят с родных островов, умирает от тоски и катара.

Льет, не давая передохнуть ни земле, ни небу, уже больше двухсот дней и ночей, и лисица из Хейхо, старая, ревматическая лисица, которой, говорят, уже наскучило жить, вяло кашляет у входа в свою нору. Умел бы на арфе, как древние – теперь арф нету, – играл бы по вечерам, но не умею. Умел бы на банджо, как дон Брегимо Фараминьяс, убивал бы время на банджо, это всегда пригодится, но не умею. Могу на гаите, но гаита уместна вне дома, у подножия дуба, парни горланят, девушки ожидают, затаив дыхание, когда придет ночь с ее сладостными и мучительными загадками. Раз не умею на арфе и на банджо, а гаита не годится в помещении, провожу вечера в постели, пакостничая с кем попало, иногда один, чего не могу, так это сложиться вдвое и достать себя ртом, почти удается, но нет, под конец не выходит, возможно, и ни у кого не выходит, надо спросить. Бенисья очень шустрая, но никогда не устает, а это тоже раздражает. Бенисья отлично поджаривает фрукты, и соски у нее словно каштаны, приятно видеть ее с обнаженной грудью над сковородкой.