Читаем без скачивания Кот со многими хвостами - Эллери Квин

— Шутки в сторону, Эл. Для меня было бы тяжелым ударом, если бы ты отказал мне в помощи, когда я более всего в ней нуждаюсь. Как насчет того, чтобы поучаствовать в деле?

— Знаешь, — заметил его сын, — ты очень умный и хитрый старикан.

Инспектор ухмыльнулся.

— Естественно, папа, если бы я думал, что могу тебе помочь в таком серьезном деле, то... Но, черт возьми, мне, как девушке, и хочется, и колется. Дай мне выспаться и подумать. В моем теперешнем состоянии от меня никакой пользы ни тебе, ни кому бы то ни было.

— Конечно, — заторопился инспектор. — Господи, я произнес целую речь! И как только политики могут такое проделывать? Что скажешь еще об одной порции лимонада с глотком джина, чтобы уменьшить горечь?

— Мне для этого понадобится больше чем глоток.

— Предложение принято.

Но оба думали о другом.

Инспектор сидел за кухонным столом, размышляя о том, что обычная психология — пустая трата времени, когда имеешь дело с Эллери. У инспектора одинаково трещала голова от того и другого.

Он прислонился к кафельным плиткам стены. Чертова жара!..

Открыв глаза, инспектор увидел склонившегося над ним комиссара нью-йоркской полиции.

— Проснитесь, Дик, — тормошил его комиссар.

Эллери, все еще в шортах, стоял в дверях кухни. Комиссар был без шляпы, а его габардиновый пиджак под мышками промок от пота. Инспектор, моргая, смотрел на него.

— Я сказал им, что уведомлю вас лично.

— О чем уведомите, комиссар?

— Кот приобрел еще один хвост.

— Когда? — Старик облизнул губы.

— Прошедшим вечером — между половиной одиннадцатого и полуночью.

— Где? — Инспектор помчался в гостиную, схватив туфли.

— В Центральном парке, неподалеку от входа со Сто десятой улицы. В кустах за камнем.

— Кто?

— Битрис Уилликинс, тридцать два года, не замужем, единственная опора пожилого отца. Она привела его в парк подышать воздухом и, оставив на скамейке, отошла за водой. Битрис так и не вернулась, и старик наконец позвал полицейского. Тот обнаружил ее в паре сотен футов, задушенную оранжево-розовым шелковым шнуром. Кошелек не тронут. Ее ударили по голове сзади, оттащили в кусты и там задушили, очевидно когда она была без сознания. Внешние признаки изнасилования отсутствуют.

— Нет, папа, — остановил отца Эллери. — Эта рубашка вся промокла. Вот свежая.

— Кусты, парк... — пробормотал инспектор. — Тут есть надежда, что... На земле есть следы ног?

— Пока их не нашли. Но, Дик, — промолвил комиссар, — есть проблема...

Инспектор смотрел на шефа, пытаясь застегнуть рубашку. Эллери сделал это за него.

— Битрис Уилликинс жила на Западной Сто двадцать восьмой улице.

— На Западной... — машинально повторил инспектор, залезая в рукава пиджака, который держал за его спиной Эллери, не сводивший глаз с комиссара.

— Возле Ленокс-авеню.

— В Гарлеме?![27]

Комиссар вытер шею.

— На сей раз это может произойти, Дик. Если кто-нибудь потеряет голову...

Смертельно побледнев, инспектор Квин бросился к двери:

— Это на всю ночь, Эллери. Иди спать.

Но Эллери спросил:

— Что может произойти, если кто-нибудь потеряет голову, комиссар?

— Взрыв, который разнесет Нью-Йорк почище, чем Хиросиму.

— Пошли, комиссар, — нетерпеливо позвал из прихожей инспектор.

— Подождите. — Эллери почтительно смотрел на комиссара, а тот так же почтительно смотрел на него. — Если вы дадите мне три минуты, я пойду с вами.

Глава 3

Шестой хвост Кота, который был предъявлен в газете утром 26 августа, демонстрировал некоторое отличие от предыдущих. Если те пять хвостов окаймляли тонкими линиями белое пространство внутри, то это было сплошь черным. Таким образом Нью-Йорк был информирован о том, что Кот перешагнул расовый барьер. Накинув петлю на черную шею, он прибавил к семи миллионам потенциальных белых жертв пятьсот тысяч черных.

Покуда инспектор Квин был занят поисками улик в Гарлеме, мэр на рассвете устроил пресс-конференцию в здании муниципалитета, на которой присутствовали комиссар полиции и другие официальные лица.

— Мы уверены, джентльмены, — заявил мэр, — что убийство Битрис Уилликинс не имеет расовой подоплеки. Необходимо избежать повторения беспорядков в так называемые «Черные иды»[28] марта 1935 года. Тривиальный инцидент и ложные слухи повлекли тогда за собой три смерти, тридцать с лишним человек были госпитализированы с пулевыми ранениями, а свыше двухсот получили ножевые раны и ушибы, не говоря уже об ущербе городскому имуществу, оцененном более чем в два миллиона долларов.

— Из доклада комиссии, — заметил репортер одной из гарлемских газет, — назначенной мэром Ла Гуардиа[29] для расследования беспорядков, в которую были включены представители обеих рас, у меня сложилось впечатление, мистер мэр, что причина заключалась в «возмущении дискриминацией и массовой нищетой».

— Конечно, — быстро отозвался мэр. — Всегда имеются подспудные социальные и экономические причины. Откровенно говоря, этого мы и опасаемся. Нью-Йорк представляет собой котел, в котором кипят страсти всех национальностей, рас и религий. Один из каждых пятнадцати ньюйоркцев — негр. Трое из десяти — евреи. Итальянцев в этом городе больше, чем в Генуе, немцев — больше, чем в Бремене, а количество ирландцев — превосходит их численность в Дублине. У нас живут поляки, греки, русские, испанцы, турки, португальцы, китайцы, скандинавы, филиппинцы, персы — кто угодно. Это делает Нью-Йорк величайшим городом на земле, но и заставляет нас жить как на вулкане. Послевоенное напряжение тоже не пошло на пользу. А эти удушения нервируют весь город, и мы не хотим, чтобы из-за какой-нибудь глупости вспыхнули массовые беспорядки. Естественно, последнее замечание не для печати. Самый разумный образ действий, джентльмены, — освещать эти убийства как... э-э... ординарные преступления. Никаких сенсаций! Конечно, они несколько отличаются от обычных криминальных происшествий и порождают ряд проблем, но у нас лучшие следователи в мире, мы работаем днем и ночью, и успеха можно ожидать в любой момент.

— Битрис Уилликинс была негритянкой, — заговорил комиссар. — Но пять предыдущих жертв Кота были белыми. Вот что вы должны подчеркивать, ребята.

— Мы можем утверждать на этом основании, — заявил репортер гарлемской газеты, — что Кот уважает и демократию, и гражданские права.

Поднявшиеся крики и шум вынудили мэра закрыть пресс-конференцию, не сообщая, что последнее убийство поставило главу новой следственной бригады в очень скверное положение.

Они сидели в комнате центрального полицейского участка Гарлема, изучая рапорты по поводу убийства Битрис Уилликинс. Расследование на месте преступления — в Центральном парке — не дало ничего. Почва за валуном была каменистая, и если Кот оставил на ней отпечатки своих лап, то их стерли в суете, последовавшей за обнаружением трупа молодой женщины. Обследование дюйм за дюймом травы, земли и тропинок вблизи валуна не дало ничего, кроме двух шпилек, явно выпавших из прически жертвы. Лабораторный анализ кусочков какого-то вещества под ногтями убитой, принятого вначале за запекшуюся кровь, показал, что это всего лишь губная помада излюбленного негритянками оттенка, и эта помада соответствует той, которой были подкрашены губы мертвой девушки. Предмет, которым Кот ударил ее по голове, найден не был, а характер ушиба лишь давал возможность определить этот самый предмет расплывчатым термином «тупое орудие».

В сети, расставленные полицией вокруг места преступления сразу же после находки тела, попалось великое множество граждан обеих рас, обоих полов и всевозможных возрастов, измученных жарой, возбужденных, напуганных и имеющих виноватый вид. Однако никто из них не вызвал подозрений у Эллери. Допросы заняли целую ночь. В конце концов у измученной многочасовым бедламом полиции остались только две сомнительные рыбешки — белая и черная. Белая была двадцатисемилетним безработным джазовым трубачом, которого обнаружили лежащим на траве и курящим сигарету с марихуаной; черная — тощим и низкорослым мужчиной средних лет, торговавшим газетами. Обоих тщательно обыскали, но это не дало никаких результатов. Негра отпустили, когда нашлись свидетели, подтвердившие его алиби на возможный период совершения преступления и на час до него. При этом все, кто помнил «Черные иды», облегченно вздохнули. Белого музыканта препроводили в Главное управление для продолжения допроса. Но, как заметил инспектор Квин, это было почти безнадежно. Если бы трубач был Котом, то он должен был находиться в Нью-Йорке 3 и 22 июня, 18 июля, 9 и 19 августа, а трубач утверждал, что уехал из города в мае и вернулся только пять дней назад. Он заявил, что работал на роскошном лайнере, совершавшем кругосветное плавание, и описал корабль, капитана, эконома, других музыкантов оркестра, а особенно подробно — некоторых пассажиров, относящихся к прекрасному полу.