Читаем без скачивания Альманах Felis №002: Лики Войны - Николай Орлов

– Наш? – тревожно спросил из воды лейтенант.

– Наш! – выдохнула Соня.

В два гребка он был уже возле берега и, выбросив вверх сильные руки, стал взбираться на камень. Соня, было, бросилась помогать ему, но затем, поняв, что от её скользящих по мокрым холодным плечам рук мало прока и сам он без неё скорей справится, кинулась подбирать его одежду.

– Оставь! – крикнул он, смеясь – Что я в трусах пойду?

– Так не успеем.

– Постоит ещё пока людей собирать будет. Не пассажирский, без нас не уедут. Но, ты иди, а я сейчас, быстро.

Она побежала наверх, но через несколько шагов остановилась и, повернувшись, сказала:

– Спасибо.

Чёрт улыбнулся и на удивление как-то смущённо махнул рукой.

– Чего уж там! – от строгого лейтенанта не осталось и следа, – Только не рассказывай никому, а то засмеют меня, что достать не сумел.

О чём думает? Покачав головой, Соня поспешила к составу.

– Товарищ старшина, вы, где ходите? – шутливым строгим тоном спросили её подруги, – Мы кричали, кричали, уж чуть без вас не уехали. Неужели Байкал так понравился, что захотелось остаться?

– Нет, – замотала головой Соня, – Домой.

И словно только дождавшись её этих слов, тронулся состав. Медленно, как бы нехотя, за окнами поплыли деревья, сдвинулись с места скалы, покачнулась в сторону гладь озера. Там, на дне его навсегда оставался трофей.

Эх, не пройтись ей по родному селу с золотыми часиками на руке. И грустно и счастливо одновременно. Не знала раньше, что бывает так.

– Сонька, плачешь ты, что ли?

– Чего это вдруг?

– Ой, смотрите, Сивцов бежит! Откуда это он такой мокрый? В Байкале купался никак…

– Товарищ лейтенант, смотрите, не простудитесь!

– Успеет? – заволновалась Соня.

– Этот-то чёрт, да не успеет… Запрыгнул в последний вагон.

Соня улыбнулась. Успел. Молодец. Состав набирал ход. Проносились за окнами кедры, мелькали скалы. И даже без часов было ясно, что с каждой минутой она становится ближе к дому.

Татьяна Стрекалова

Дыхание Войны

Её дыханья Зайка не любила. Бывают люди, обыденная жизнь которым – не интересна. Мир и покой скучны. Рутина жизни угнетает. Тянет их куда-нибудь на простор, во чисто поле: шашкой вострой помахать, с налёту пострелять, силой с кем помериться. И далеко не всегда, заметьте, пышет воинственным пылом сильная половина человечества. Зая ещё по детскому саду помнила весьма удалых однокашниц с лихим огнём в ошалелых глазах.

Зая к таким не относилась. С ползункового возраста Зоечка любила пушистых зайчиков и плюшевых мишек. Кормить их и укладывать спать она могла часами, не требуя к себе внимания и не досаждая маме. Ещё Зайка любила рисовать. Сколько угодно. Хоть весь день. Проблема была только с бумагой и вечно ломающимися карандашами. Особенно красными. Особенно в детском саду. Особенно – под обстрелом малолетних неистовых валькирий, выхватывающих карандаш из-под рук. И сколько – ах, сколько!– начатков высокого и прекрасного осталось незавершённым, погрязло втуне и кануло в Лету по причине внезапных и стремительных военных набегов. Вожделенный красный карандаш! Светлая мечта тех дней!

Воинский дух прививался Зоечке со скрипом. Тут она оказалась полной бездарностью. Приобретя со временем молодецкую ухватку, Зоечка научилась вовремя схватывать брошенный кем-нибудь карандаш и быстро прятать под себя, прижимая попкой. Дела пошли лучше. На белом листе расцветали пламенные цветы. До небес росла зелёная трава. В траве гуляли добрые зайчики, весёлые собачки, хорошие девочки в розовых платьях. Стояли синие дома с красными крышами. В огромных окнах горел жёлтый и оранжевый свет. Огромное огненное солнце горело в голубом небе.

Но никогда не горел огонь войны. Не было его в Зайкином мире.

На соседних столах Зоечка видела исключительно чёрным нарисованные танки с пушками, из которых вырывалось откровенно-красное пламя. «Вот, значит, почему мальчики так стремительно хватают красные карандаши, – догадывалась Зая и впадала в альтруизм, – ну, понятно. Раз всё чёрное. Им, конечно, нужнее».

Мальчики рисовали войну. И даже не самые драчливые. Вернее, всегда – не самые драчливые. Потому что самые драчливые не рисовали ничего.

Доставалось Зайке от драчливых. Сначала в детском саду. Потом в школе. То толкнут, то дёрнут, то подножку подставят. Зайка летала, падала, кувыркалась. Как вдруг всё кончилось. Совершенно неожиданно. В седьмом классе.

В седьмом классе вообще всё встало с ног на голову. С первого сентября. Как только Зайка вошла в класс. Вошла и оставила за дверью яркое прошедшее лето. Вошла и неожиданно почувствовала, какая она взрослая и длинноногая, как всё смешно и несерьёзно было до сих пор, и как все изменились вокруг.

Зайка чуть задержалась на пороге, победоносно обозревая класс. Все до одного, мальчики впали в замешательство. На юных физиономиях отразился страх. Зайка спокойно и неторопливо прошествовала на своё привычное место. Весь класс с трепетом рассматривал её. Это она знала. Это даже не волновало. Это было само собой разумеющимся. Иначе и быть не могло.

Дальше жизнь потекла своим чередом. Уроки, звонки, перемены. Зайка открыла в себе неожиданные качества! Оказывается, она находчива, смела, азартна и вообще высокого полёта. Возможность рухнуть с высоты просто не приходила в голову. Любые препоны преодолевались плавно, легко и стремительно. Точно мазок кисти, росчерк пера, отработанная и уже в подкорку вколоченная гамма. Всё это Зайка умела. С ранних лет своим, родным было. И рисовала всерьёз. И играла свободно. Это раньше – боялась да робела. Теперь – кураж!

Мальчики так и не смогли прийти в себя. Зайка блистала.

Было чем блистать. И прежде, всегда – было, чем. Хоть звалась Зайкой, но была-то – куколкой. Мальвина фарфоровая! Кудерьки, правда, не голубые – русые. Зато глаза – как два огромных зелёных фонаря. Да нет! Это они раньше фонарями были! Дразнили за них Зайку: погаси фонари, лупоглазая! Теперь… недавно Зайка в книжке вычитала… смарагды! Слово-то какое! Потом, когда Зайка старше стала, один знакомый так и звал её – Смарагда. Она к тому времени ещё серьёзней стала. Зайкой уже только дома называли.

Поначалу мальчиков седьмого класса Зайка воспринимала только понарошку. Но в дальнейшем и они стали активно вытягиваться, и пришлось признать факт их существования. В девятом классе с некоторым удивлением Зайка обнаружила в них представителей мужской половины человечества. Странно. Эти вдруг невесть откуда возросшие акселераты. Опята долговязые, вымахавшие за одну ночь после дождика! Заявляют о себе. Задают тон. Задаются сами. Наскакивают друг на друга с резвостью молодых мустангов. Боевые стойки. Победные взгляды. А главное – где-то там, скрытно, в глуби, накаляется, шевелит угольками, пробивается наружу – сила. Древняя. Страшная. Что это такое?! Зайке сперва не понравилось. А потом стало интересно. Поглядим, что ещё выдаст мать-природа…

Зайка приглядывалась и наблюдала. Ненавязчиво. Осторожно. А пока приглядывалась – по клавишам бренчала. Где только можно. Всем певунам подыграть могла. Что хотите. На слух. Звучало у Зайки. Нравилось мальчикам. А то – вот ещё: нарисовать могла что угодно. Портретами её донимали, надоедало даже. Чуть свободная минута – с листочками к ней подходят. На умильных лицах немая просьба. Глаз у Зайки был верным, рука твёрдая, уверенная. Одним росчерком карандаша или фломастера. Похоже выходило. А больше мальчикам ничего и не надо. Портрет для понту и Зайкино внимание. А иначе бы, зачем? Фотографируйся себе!

Всех и фотографировали. В школе. Из года в год. Уж такая традиция повелась. С первого класса, помнится. Обычное дело: в какой-то, заранее оговоренный день наряженных девочек и причёсанных мальчиков расставляли двумя рядами на фоне подобающе оформленной стены, и – щёлк!– где-то там летела птичка, под радостное её щебетание многоголовый образ детского коллектива фиксировался на плёнку. Позже Зайка рассматривала доставшуюся ей фотографию с ощущением стыда и боли. Собственное Зайкино лицо обычно наполовину закрывалось чьим-нибудь бантом или затылком, и пребывало в окружении напряжённо-испуганных физиономий с вымученными улыбками. Зрелище было настолько несчастным, что Зайка тихо радовалась тому, что дома, в семейном их альбоме, в который бабушка старательно подклеивала новые фотографии, между каждой страницей был вставлен лист тонкой бумаги, и необязательно было напарываться на школьные снимки, когда перекладываешь плотные и тяжёлые альбомные картонки для собственного удовольствия.

Но время шло. Бежали годы. С годами улыбки на фотографиях становились всё фривольнее, детки – раскованней, коллектив – расхлябанней. К девятому классу это было нечто! Недозревшие подиумные дивы задавали тон на первом плане, а позади рокотал грозный прибой мужской мощи и стати. Мальчики изображали панибратство и вседозволенность. Этакая молодецкая дружина с ухарским замахом. Зайка с усмешкой взглянула на доставшийся ей экземпляр и надменно скривилась. «Все выпендриваются!– подумала с досадой, – и чего из себя корчат?!».