Я себя в тебе вижу, девочка в красном, хоть мы и непохожи. И чем лучше моя тогдашняя "борьба" твоих "страданий"? Ты ведь тоже ничего не знаешь о том, кто такая была эта Оритта и почему тех, кто внимал ее проповеди, поднимали на копья. Это было девяносто лет назад, ты не застала живых свидетелей... А ведь, если то, что я слыхал - правда, там было за что поднимать, ой, было! Просто в вашем мире Несогласие зовется этим именем и носит темно-красные одежды.
А Тису я в последний раз видел на колесе. Только за то, что пошла за мной. Только за то, что посмела стать той самой единственной. А ведь потом была еще и Анн-рики, которая, кстати, чем-то походила на тебя, ведь в ней текла кровь горцев. Но ей повезло больше, она умерла в бою, как повелевает честь ее народа. В том последнем неравном бою на морском берегу, когда у меня вышибли меч и я, со связанными руками, смотрел, как ломают мою гитару и как пузырится кровь на губах Анны... Но гитара вот, а Анны нет и никогда не будет...
Но я никогда не скажу тебе этого, глупая девочка Лиула. Я не хочу, чтобы ты преклонялась передо мной, как это водится у подобных тебе. Ибо страдания - не заслуга, а ты еще не понимаешь, что тот крест, на котором тебя распинают, не повесишь на шею в качестве ордена. Свои и чужие ошибки, это порой больнее подлости и предательства... И то, что ты страдал, не дает тебе права после идти по головам и душам на том основании, что ты "платил вперед" - о, я и сам в свое время не избежал этой ловушки! А вы же еще и придумываете себе эти страдания, торопитесь заплатить - чтобы скорее начать победный марш по головам? Так, что ли?!
А доведись тебе самой ответить за свои, ладно, убеждения, за свою Оритту, и не перед беззащитными жрицами твоего храма, а перед пьяным от крови "воином веры"? Ты хорошо знаешь, что в вашем мире женщина священна, но, уверяю тебя, он успеет это позабыть... Что будет тогда?
Но этого вопроса я тоже тебе не задам. Именно потому, что в два раза старше. И еще потому, что, даже став старше и вроде бы мудрее, так и не избавился от своего романтизма... Я все еще способен понять, что заставляет человека в пятнадцать лет сбежать из дому и месяц вешать на уши всем встречным некую ерунду, которую он считает проповедью. А потом, начав смутно догадываться о собственной несостоятельности, прибиться... к первому попавшемуся менестрелю, приняв его за своего долгожданного героя!"
- Конечно, была, - помедлив, отозвался он. - Сейчас скажу... да, точно, пять. И все как одна единственные.
Догорал костер. Рогатый конь с серебряной гривой, фыркая, пасся где-то неподалеку. В ветвях орны над головой пронзительно вскрикнула ночная птица... Ночь перевалила за середину.
* * *
- Это он! Он! - пролетел шепоток среди леса белых колонн, за которыми прятались послушницы.
Гинтабар шел по коридору, выложенному темно-зелеными плитами, легко и уверенно, не поворачивая головы в сторону колонн, и лишь на губах его играла еле заметная усмешка.
Когда идешь на прием к Хассе, Верховной Жрице Силлека, некогда оборачиваться на крик сойки-пересмешницы.
Стеклянный потолок, бледно-зеленые стены, полусвет и плеск воды в фонтане... Ощущение покоя, тишины летнего дождливого дня и доброй женской руки, что, успокаивая, гладит по волосам... А послушницы прячутся, хоть устав и не запрещает им свободно общаться с приходящими в храм - но нет, лишь звенят за спиной взволнованные девичьи голоса.
- Он! Сам Мэйрил Янтарная Струна!
И эхом в ответ:
- Одержимый...
Он по-прежнему не повернул головы, но усмешка на его губах погасла.
Слева, рядом, но на шаг позади - Лиула. Как телохранитель. Или как тень. Багряная тень золотого пламени солнца.
Алый капюшон отброшен на плечи, голова надменно вскинута. Темное суровое лицо в ореоле черных волос, и на нем - гордость, оттого что рядом. Не как эти, в бело-зеленом, которым дано лишь смотреть из-за угла на самого прославленного менестреля Силлека, легендарного и таинственного Гинтабара, да шептать: "Он, одержимый..."
Она похорошела за этот год, неловкая угловатость подростка почти исчезла, черты лица стали мягче. Но по-прежнему тяжела поступь, и улыбка так же редко является на полных губах.
Гинтабар привык к ней. Какая бы она ни была, здесь, в Силлеке, у него не было другого близкого человека, кроме нее, верной и надежной спутницы, повсюду следующей за ним. За это он, одинокий изгнанник из родного мира, готов был простить ей многие недостатки.
А прощать, положа руку на сердце, было что. Прежде всего то, что заработанные им деньги протекали у нее меж пальцев, как песок. Дашь ей несколько монет на хлеб и сыр, так она принесет полкуска, зато вернется с новым браслетом. И сидит потом, опустив глаза, а когда он все же отрежет ей от своей доли, отвечает мрачно: "Не хочется".
Она очень хотела, чтобы ее считали взрослой и самостоятельной, а он вместо этого постоянно ее воспитывал. Но за это она имела то, что считала величайшей привилегией - место у его ног. То, что ему было бы намного легче и проще видеть ее рядом с собой - ее не смущало.
Однажды Гинтабар все же не сдержался. Когда она повесила на пояс пару кинжалов весьма ритуального вида, он пообещал, что если она, паршивка, будет продолжать разыгрывать из себя не то крутую воительницу, не то, спаси нас боги, посвященную от Храмов Равновесия - он тупо, по-солдатски, без излишних эмоций выпорет ее. Ремнем от гитары! После чего не поленился дойти до набережной Ригонны, чтобы зашвырнуть в нее оба кинжала, невзирая на то, что у каждого на гарде было по большой черной жемчужине.
По ночам, когда она засыпала, он убегал от нее. Бродил по городу или по лесу, слушал себя и мироздание, вступал в мимолетные взаимоотношения с женщинами, которым было ничего от него не надо, кроме ласки и пары добрых слов. Разводил костер и глядел в огонь, или, выйдя на берег, подолгу смотрел, как течет река... В такие ночи он старался не петь.
Одержимый...
Так его называли в основном за глаза, но каждый раз, слыша это, он вздрагивал, как от удара плетью. Он давно знал, что когда смеется, этого смеха не видно в его глазах...
И она - всегда с ним, всегда у его ног, как напоминание о том, чем он был и чем стал, с мрачно горящими глазами, черно-алая, как безумие, тень...
Тень - чего?
Наверное, его песен...
У дверей в покои Верховной стояла, небрежно опираясь на полуторный меч, одна из послушниц с золотым шарфом храмовой стражи на тонкой талии.
- Пресветлая Хасса ждет тебя, менестрель - входи без страха.
Лиула шагнула за ним, но властная рука послушницы опустилась на ее плечо:
- А ты, дева, подождешь его здесь.
- Но... - вскинулась Лиула.
- Верховная Жрица приглашала его одного. Умерь свое нетерпение, дева.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
