3
Рим: январь, 2060
Еще через семнадцать лет или же всего один год спустя, направляясь к Эмилио Сандосу через несколько недель после их первой встречи, Джон Кандотти едва не свалился в Древний Рим.
Этой ночью грузовой фургон добавил последнюю толику груза и вибрации к тому, что могла выдержать улица XIX века, проложенная над средневековой спальней, которую устроили в стенах высохшего римского бассейна, и все это бредовое сооружение обвалилось. Дорожная команда ухитрилась вытащить фургон, но огородить провал не удосужилась. Спешащий, как обычно, Джон едва не влетел в эту дыру. О том, что дело неладно, его предупредило странное эхо шагов, и он затормозил, задержав ногу в воздухе и остановившись как раз вовремя, чтобы не свернуть себе шею весьма любопытным, с точки зрения историков, способом. Именно такие вещи постоянно нервировали его в Риме, но из этого случая Джон вывел комичное заключение: его жизнь в этом городе в основном зависит от слуха.
На сей раз Джон решил заглянуть к Сандосу утром, надеясь застать его бодрым после ночного отдыха, чтобы попытаться вразумить. Кто-то должен объяснить парню, меж какими молотом и наковальней он оказался. Хотя Сандос не хотел говорить о миссии, команда корабля, каким-то чудом отправившая его обратно, пострадала не от этого умалчивания. Люди, утверждающие, что межзвездное путешествие нерентабельно, не учитывают громадные коммерческие возможности, возникающие из-за наличия событий, о которых можно рассказать аудитории из восьми с лишним миллиардов заинтересованных слушателей. Консорциум по контактам выжал из этой драмы все, что можно, выдавая ее крошечными эпизодами, выдаивая у публики интерес и деньги даже после того, как стало ясно, что их собственные люди, вероятно, погибли на Ракхате.
В конце концов они подошли к той части рассказа, где находят Сандоса, и тут все оказались в дерьме. Исчезновение чудаковатых иезуитских миссионеров трансформировалось из трагической загадки в безобразный скандал: насилие, убийство и проституция, поставляемые в дразнящих дозах, от которых волосы вставали дыбом. Первоначальное восхищение публики научной сноровкой и решительной стремительностью, сделавшими эту миссию возможной, повернулось на 180 градусов, а освещение в новостях стало столь же безжалостным, насколько оно было циничным. Почуяв кровь, медиа-акулы преследовали каждого, кто был еще жив и мог знать членов иезуитской миссии. Подробности частной жизни Д. У. Ярбро, Марка Робичокса и Софии Мендес были вытащены на свет и цинично прокомментированы журналистами, чье собственное поведение оставалось за кадром. Но осыпать бранью можно было лишь единственного выжившего, Сандоса, и поэтому он стал главной мишенью, несмотря на то, что люди, знавшие его до миссии, вспоминали о нем, как правило, с любовью или уважением.
Если бы Сандос был здесь непорочен, как младенец, это ничего бы не изменило, думал Джон. Там он был шлюхой и убийцей. Чтобы этот котелок закипел, не требовалось никакого дополнительного скандала.
— Мне нечего сказать. Я выйду из Ордена, — продолжал упорствовать Сандос, когда на него наседали. — Мне нужно лишь немного времени.
Возможно, он думал, что, если будет хранить молчание, интерес угаснет; или он считал, что сможет выдержать преследования и нажим. Джон сомневался в этом; репортеры съедят Сандоса живьем. Его знали по всему миру, а эти руки — словно каинова печать. На Земле для него не осталось безопасного прибежища, кроме Ордена иезуитов, но даже там он был парией, несчастным ублюдком.
Однажды Джон Кандотти ввязался в уличную драку просто потому, что счел силы слишком неравными. За его хлопоты ему сломали нос, а парень, которому Джон помогал, вовсе не был преисполнен благодарности. И все же тогда он поступил правильно.
Неважно, насколько сильно Сандос оступился на Ракхате, думал Джон. Сейчас ему нужен друг. Так какого черта? Им вполне могу оказаться я.
В эту минуту Эмилио Сандос думал не о том, что его съедят заживо, а о еде. Он оценивал гренок на подносе с завтраком, принесенном в его комнату братом Эдвардом. Наверное, Эдвард полагал, что Сандосу пора пытаться жевать. Оставшиеся у Эмилио зубы теперь держались в деснах прочнее. И ему было стыдно, что приходится превращать пищу в пюре и сосать все через соломинку, что он инвалид…
Утерянные слова возвращались к нему, всплывая, точно пузырьки воздуха сквозь воду, врываясь в рассудок. У слова «инвалид» есть два смысла, два произношения. «Потерявший законную силу», — думал Эмилио. Я — инвалид.
Он застыл, напрягшись в ожидании шторма, но ощутил лишь пустоту. Это уже прошло, подумал Эмилио и вернулся мыслями к гренку. Еще не решаясь говорить без репетиции, он предварительно выстроил это предложение.
— Брат Эдвард, — сказал он наконец, — не будете ли вы столь добры, чтобы разломить хлеб на маленькие куски, а затем оставить меня одного?
— Конечно, сэр, — сказал Эдвард, хлопоча над подносом и расставляя все так, чтобы можно было легко достать.
— Это все было на английском, да?
— Да. Причем на очень хорошем английском, сэр.
— Если я буду путаться, вы мне говорите.
— Конечно, сэр.
Изоляция и пытки часто приводят к подобной дезориентации, к смешению языков. У Эдварда Бера было много опыта по уходу за такими людьми — тела разрушены, души надломлены, психика расшатана. Оценив эту особенную ситуацию и человека, который в нее попал, брат Эдвард как бы надел маску британского дворецкого, вроде бы забавлявшую Сандоса и позволявшую тому сохранять некоторое достоинство во время самых неловких моментов. С Сандосом следовало обращаться аккуратно. Его физическое состояние было столь плачевным, а положение в обществе столь сложным, что хотелось защитить его от воспоминаний о том, скольких друзей он потерял на Ракхате, как быстро их миссия пришла от надежд к краху и каким недавним все это было для него. Будучи сам вдовцом, Эдвард Бер уважал чужое горе.
— В конце концов все наладится, сэр, — сказал Эдвард после того, как раскрошил тост и пододвинул тарелку к Сандосу. — Старайтесь относиться к себе с терпением.
Повернувшись к окну, Эдвард раздвинул шторы, вытянувшись всем своим полным телом. Жена звала его Тедди Бером[7] — из любви и потому что сложением он напоминал плюшевого медвежонка.
— Если вам понадобится что-то, — сказал он Сандосу, — я рядом.
Затем Эдвард ушел.
Чтобы прикончить единственный гренок, потребовалось полчаса, и процесс этот был не из приятных; но никто не следил, и Сандос справился. Затем, к своему непреходящему удивлению, он ощутил, что его одолевает вялость, и заснул на солнце, обмякнув в кресле, стоящем возле окна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
