слетает с петель, ударяясь о стену большой кабинки, как жертва в кровавом боевике.
Но я не нахожу ребенка или раненого животного.
Всего одна Виннфред Эшкрофт, свернувшись калачиком над бачком унитаза в красном платье, с размазанным по всему лицу макияжем, пьющая вино прямо из бутылки. Ее волосы в беспорядке, и она трясется, как лист.
Разве она не беременна?
Бедный Овсяный Пол. Не может себе даже толковую трофейную жену завести.
Слезы текут по ее щекам. Она сделала хорошую вмятину на этой бутылке. Она наполовину закончена. Мы оба молча смотрим друг на друга, участвуя в каком-то долбанном состязании. Только теперь ясно, что она не ожидает, что я спрошу ее, что случилось.
— У тебя проблемы? — выплюнул я, спрашивая в основном потому, что это мой гражданский долг. — Он причиняет тебе боль? Оскорбляет тебя?
Она качает головой.
— Ты никогда не будешь наполовину таким, как он!
Вот и вся моя пожизненная миссия.
Я оглядываюсь вокруг, ожидая, пока она поднимется и выйдет из туалета. Она самое странное существо, которое я когда-либо встречал.
— Мой муж потрясающий, — подчеркивает она, приходя в ярость, как будто это я плачу в бутылку со спиртом на вершине колонии микробов.
— Твой муж такой же ничем не примечательный, как моя самая нелюбимая пара носков, но это не тот разговор, который мне сейчас интересен, — возражаю я. — Теперь, если я ничего не могу сделать…
— Да, ничего. Даже если бы мне нужна была помощь, я бы к тебе не обратилась. Ты торчишь выше фонарного столба. — Она вытирает нос тыльной стороной руки, фыркая. — Отвали.
— Ну-ну, Виннфред. Я думал, что все южные красавицы милы и приятны.
— Уходи уже! — Она вскакивает на ноги и захлопывает дверь у меня перед носом, ну или что там еще осталось от распахнутой двери.
На короткое время я думаю дать ей свой номер телефона на случай, если Пол действительно оскорбляет ее. Но затем я вспоминаю, что моя тарелка полна моего собственного дерьма, включая смерть Дуга, слабое поведение Грейс, моя карьера и так далее.
Я разворачиваюсь и ухожу.
Сказать Грейслин Лэнгстон, что Дорогой отчим наконец-то сдох.
ГЛАВА 3
Арсен
Прошлое
Как и все предостерегающие истории, моя история началась в большом раскинувшемся особняке. С витражами, стрельчатыми арками, ребристыми сводами и контрфорсами.
Расписные фрески, мраморные шахматные фигуры ручной работы и величественные изогнутые лестницы.
Со злой мачехой и сопливой сводной сестрой.
Ночь, изменившая все, началась нормально, как и все бедствия.
Папа и Миранда поехали в город на премьеру чеховской «Чайки» в театре «Калипсо Холл» и оставили нас. Они делали это часто. Миранде нравилось искусство, а папе нравилась Миранда. Однако мы никому не нравились, поэтому нашей работой было развлекать друг друга.
Мы с моей сводной сестрой Грейслин расплющили картонную коробку, которую мы украли из кухни, и по очереди садились в нее, скользя вниз по лестнице. Мы столкнулись с домработницами, когда они носились между комнатами, неся пушистые теплые полотенца, ингредиенты для ужина и костюмы из химчистки. Они бы раздавили нас, как жуков, если бы могли. Но они не могли. Мы были Корбинами. Имеющие право, привилегированные и могущественные. Избранные Скарсдейла. Предназначенные для того, чтобы раздавить, а не быть раздавленными.
Мы скользили и скользили вниз по лестнице, пока наши задницы не покраснели под нашей дизайнерской одеждой. Мой позвоночник был похож на желе после того, как я наткнулся на лестницу. Никто из нас не думал останавливаться. В этом замке делать было нечего. Видеоигры были запрещены («Они делают ум ленивым», — сказал папа), игрушки были грязными («И ты все равно слишком стар», — фыркнула Миранда), и у нас заканчивались домашние задания.
Грейслин была в воздухе, скользя вниз по лестнице, когда главная дверь распахнулась. Она столкнулась с моим отцом. Ее лицо ударилось о его ботинки, и она издала комичное
— Уммф.
— Что за . . . Арсен! — Мой отец с грохотом бросился к подножию лестницы, обойдя ее. Полосы от ногтей украшали его щеки. — Что это за беспорядок?
— Мы только…
— Решили навредить себе? Как вы думаете, у меня есть время, чтобы пойти с вами в отделение неотложной помощи? — Он выплюнул. — Иди в свою комнату. Сейчас же.
— Грейслин. — Моя мачеха быстро последовала за ней, закрыв за собой дверь. Мне не нужно было смотреть на ее ногти, чтобы понять, что они покрыты кровью моего отца. Когда они дрались, она всегда так делала. Причиняла ему боль. — Иди занимайся балетом, дорогая. У нас с папочкой есть взрослые темы для обсуждения.
Папочка.
Он не был ее папочкой.
Черт возьми, он даже не был моим папой.
Дуглас Корбин не был отцом.
И все же, как ни странно, он не ненавидел Грейслин, чужого ребенка, с той же страстью, которую он приберег для меня.
— Прости, мама.
— Все в порядке, милая.
Грейслин встала и отряхнула колени. Она побежала вверх по лестнице, засунув подмышку мятый картон. Мы шаркали по затемненному коридору. Мы знали счет. Ни один из нас не хотел сидеть в первом ряду при ссорах папы и Миранды.
Все, что папа и Миранда делали, это ссорились и мирились. Они не хотели, чтобы мы присутствовали ни для того, ни для другого. Так начались игры со скользящими лестницами и канатами. От скуки, потому что мы всегда были такими одинокими.
— Думаешь, нас накажут? — спросила она меня сейчас.
Я пожал плечами.
— Мне все равно.
— Ага . . . мне тоже. — Грейслин ткнула меня своим костлявым локтем в ребра. — Эй, не хочешь в мою комнату?
Я покачал головой.
— Я догоню тебя на крыше.
Она быстро прошла по золотому мрамору и исчезла в своей комнате.
Всякий раз, когда нас отправляли в наши комнаты, мы поднимались по пожарной лестнице и болтались на крыше. Это был способ скоротать время, и мы могли говорить о чем угодно, без того, чтобы слуги подслушивали и доносили.
Я вошел в комнату Грейслин, которая выглядела так, будто ее придумала сама Барби. У нее была двуспальная кровать с балдахином из розового тюля, белый резной камин и мягкие кресла. Ее балетное снаряжение было разбросано повсюду.
Грейслин любила балет. Я не знал почему. Балет явно не любил ее в ответ. Из нее получилась паршивая балерина. Не потому, что она была некрасивой, а потому, что она была просто хорошенькой. Она едва могла передвигать ноги и, по иронии судьбы, ей не хватало грации.
Окно было открыто. Ветер заставил занавески танцевать. Даже они танцевали лучше, чем Грейслин.
Я зашнуровал свои кроссовки, прежде чем вытащить свое тело из окна. Я топал по мокрой от дождя железной лестнице. Я нашел Грейслин, прислонившуюся к одной из труб, скрестив лодыжки и выдыхая пар, как дракон.
—
